«Фонарь, озаряющий горы и реки»

Куросава вошёл в палату в строгом чёрном костюме и белоснежной рубашке. Без галстука, но выглядел он весьма официально и даже несколько сурово. Е Чжэнь в просторном больничном одеянии полулежал, откинувшись на изголовье кровати, и холодно, с нескрываемой неприязнью буравил гостя взглядом. Японец скользнул взглядом по парню и опустил на прикроватную тумбочку пышный букет свежих жёлтых роз и изысканную корзину с плодами, источавшую едва уловимый, прозрачно-свежий аромат. Е Чжэнь даже не посмотрел на подношения и ехидно спросил: — Гу Чуань? — Довольно красивое имя, верно? Куда лучше, чем Чуаньчуань (串串, chuànchuàn, «шашлычок»). Голос Куросавы звучал совершенно бесстрастно. Он явно понимал, что скрывается за этим прозвищем, и оставалось только поражаться его выдержке: столько времени терпеть от Е Чжэня подобные насмешки, ни разу не выйдя из себя. — Я пришёл навестить тебя только сейчас, потому что сам едва выписался. Твой приёмный отец, господин Сюаньлинь, сломал мне ребро, однако восстанавливаюсь я, судя по всему, быстрее тебя. Куросава совершенно непринуждённо придвинул стул, сел у постели и осведомился: — Как ты? Е Чжэнь презрительно фыркнул: — Ой, знаю я эту истину. Дворняжки всегда живучее и выносливее к побоям. Куросава поглядел на него, и в глубине глаз на мгновение мелькнула неуловимая усмешка. Самообладание этого человека было поистине завидным: сколько бы враждебности ни источал подросток и как бы колко ни цеплял его словами, гость оставался совершенно невозмутим. — Жаль только, что вся преданность хозяину ни к чему не привела. Старая госпожа Ямати мертва, Ямати Такаси превратился в калеку. Видно, что и лающая собака бывает беззубой. Интересно, Ямати Хитоси хоть косточку тебе бросил за верную службу? — Клан Ямати вернулся в Японию, — прервал его Куросава. Е Чжэнь резко умолк и продолжал сверлить японца-полукровку взглядом, полным непримиримой злобы. — Я не знаю, какие счёты тебя с ними связывают и что ты намерен делать дальше, но на этом всё кончено. Семья Ямати больше не станет доставлять тебе неприятностей, однако и ты не имеешь права отправляться за океан ради мести. Ваши счёты закрыты раз и навсегда. Юноша по-прежнему хранил молчание, хотя в его взоре прибавилось пренебрежительного недоверия. Куросава безмолвно наблюдал за ним. Больничная пижама сидела на Е Чжэне мешковато, из-под широкого ворота выступали острые ключицы, придавая парню болезненный и одинокий вид. Утренний свет проникал сквозь оконное стекло, отбрасывая лёгкую тень на крылья носа, и даже нежный пушок на щеках был отчётливо различим. У мужчины внезапно возникло сильное желание коснуться лица Е Чжэня. Едва пальцы дрогнули, как он тут же взял себя в руки. Е Чжэнь, не спускавший с него настороженного взгляда, отреагировал мгновенно: резко отпрянул назад и воскликнул: — Ты что задумал?! Драки захотел?! Куросава с минуту молча смотрел на него, после чего медленно убрал руку и тихо ответил: — Нет. — Пускай дедушка Е (小爷, xiǎoyé, самоуничижительное обращение от первого лица, букв. «молодой господин») пока уступает тебе в силе, страха я не ведаю! — вскипел Ечжэнь. — Я за свою жизнь перебил японцев больше, чем ты за всю жизнь повстречал! Ещё раз распустишь руки, клянусь, я тебя искалечу! Не веришь, так рискни проверить! — Ты действительно убил много людей? — недоверчиво спросил Куросава. — И какой мне смысл врать?! Вокоу-гуйцзы (倭寇鬼子, wōkòu guǐzi, «японские черти», презрительное прозвище захватчиков) вырезали в моих родных краях двадцать тысяч человек! Мы, по-вашему, должны были молча смотреть и терпеть?! Куросава засомневался в правдивости этих слов. Разум подсказывал, что в нынешнее время невозможно незаметно лишить жизни множество иностранцев, не оставив никаких следов и не привлёкши внимания закона. Однако выражение лица и взгляд Е Чжэня свидетельствовали, что парень не хвастался. Е Чжэнь принадлежал к числу людей, которых видно насквозь, с прозрачной до дна душой. Вздумай он приукрасить действительность ради красного словца, голос и глаза непременно бы его выдали. — Первая японо-китайская война миновала больше ста лет назад. К тому же после неё союзные войска восьми держав (八国联军, bāguó liánjūn, международная коалиция 1900 года) тоже вторгались в Китай, да и сам Китай вёл войны за рубежом... — Какое мне до этого дело?! — с холодным смехом оборвал его Е Чжэнь. — Плевать я хотел на ваши восемь держав! Я знаю одно: японские черти ворвались в ворота моего Люйшуня (旅顺, Lǚshùn, Порт-Артур, место резни 1894 года) и вырезали всех моих земляков до единого! Если бы твоих родителей убили разбойники, а имущество разграбили, ты мог бы спокойно сидеть на месте и рассуждать о морали с этикетом, не бросаясь на них с кулаками?! — Но та эпоха давно позади... — растерянно возразил Куросава. — Для меня ничего не позади! Для вас, может, и позади. Вы вломились в чужой дом, устроили резню, а теперь расставляете поминальные таблички убийц по святилищам и заставляете потомков из поколения в поколение чтить этих палачей! Конечно, вам выгодно твердить, что времена переменились! Конечно, вы мечтаете, чтобы мы навсегда забыли о долге крови! Но для меня ничего не переменилось. Запомни, Куросава: до последнего вздоха для меня ничего не изменится! Я до гробовой доски буду помнить, от чьих рук пали мои предки! Куросава несколько раз пытался вставить слово, но каждый раз Е Чжэнь с удвоенным неистовством захлопывал перед ним рот. В итоге оставалось только сделать глубокий вдох и медленно его выпустить, сидя с потемневшим лицом. — Я никогда не пойду на мировую с кланом Ямати, — подытожил Ечжэнь. — Рано или поздно я уничтожу их всех до единого, придут ли они в Китай или мне самому придётся отправиться в Японию. В палате воцарилась мёртвая тишина. Куросава сидел с опущенной головой, не находя, что сказать в утешение. Ему хотелось спросить: разве нынешняя жизнь не дала тебе достаточно? Зачем упрямо преследовать клан Ямати? Совсем ещё юный, похожий на беспомощного звёрька, неопытного и уязвимого, он всё равно лез в самое пекло и раз за разом расшибал лоб об одну и ту же стену. Неужели его так воспитал Лун Цзивэй, начальник Девятого отдела, известный далеко за пределами своих владений? Стоп. Куросава вдруг нащупал то, что давно не давало ему покоя. С тех пор как он впервые встретил Е Чжэня у дома Лун Цзивэя, мужчину не отпускало некое смутное, едва уловимое сомнение, туманное и всё же настойчивое. Почему именно этого мальчишку Лун взял к себе? Что он имел в виду, говоря, что его родителей убили японцы? Нынешняя молодёжь Китая и Японии порой и о Второй мировой представление имеет весьма приблизительное, не то что о более ранней японо-китайской войне. Почему же Е Чжэнь говорит о давней Люйшуньской резне так, словно видел её собственными глазами, и питает к японцам такую яростную, на смерть, ненависть? Сумасшедшая догадка внезапно пронеслась в голове Куросавы. Нет, невозможно, это тебе не кино... Мужчина невольно поднял взгляд. Е Чжэнь сидел, вздёрнув подбородок, и с надменным прищуром косился на него сверху вниз. Этот вид был, как ни странно, удивительно хорош. Несмотря на пренебрежение и вызов во взгляде, парень не вызывал раздражения, напротив, отчего-то растапливал что-то внутри, рождая желание взъерошить ему волосы или провести ладонью по щеке. Куросава заставил себя отвести взор. Восстановив душевное равновесие, он осведомился ровным, обычным тоном: — В тот день я ударил тебя в точку Даньчжун (膻中穴, dànzhōng xué, ключевая акупунктурная точка в центре груди) и перекрыл меридиан ножного тай-инь (足太阴, zú tàiyīn, канал селезёнки) и меридиан ручного тай-инь (手太阴, shǒu tàiyīn, канал лёгких). Ты сам уже восстановил прохождение ци по каналам? — Не твоё дело, — отрезал Е Чжэнь. — Застарелые повреждения меридианов влекут за собой хроническое стеснение в груди и рассеивание внутренней ци, что в конечном счёте подорвёт твоё дальнейшее совершенствование. Тебе действительно всё равно? — Обойдусь без твоего притворного сочувствия! — огрызнулся юноша. Куросава ещё раз взглянул на него и ровно произнёс: "Признаться, в тот день я намеревался окончательно сломать тебя". Глаза Е Чжэня вспыхнули ещё более яростным огнём. — Твоя ненависть к роду Ямати превзошла все мои ожидания. Ты расправился со старой госпожой без малейшего колебания, а значит, ты куда опаснее, чем я думал. Пройдут годы, и ты, достигнув моего возраста, наверняка превзойдёшь меня. Ради общей безопасности следовало заблаговременно лишить тебя возможности развивать способности, чтобы ты мог жить жизнью обычного юноши, спокойной и счастливой. Куросава на мгновение умолк и добавил так тихо, что слова едва можно было разобрать: — Хочешь верь, хочешь нет, но ты мне... нравишься. Последнее слово почти растворилось в воздухе, прокатившись по горлу и мгновенно канув, словно он пожалел о сказанном. — Но в решающий момент я заколебался. — Куросава вдохнул, и голос его вновь обрёл устойчивость. — Я не приходился тебе ни родственником, ни наставником и не имел никакого права распоряжаться твоей судьбой. Подобные таланты в боевых искусствах рождаются раз в столетие. Я не хотел насильно отнимать у тебя этот дар, ведь тогда ты возненавидел бы меня на всю жизнь. Куросава, при всей своей обычной сдержанности, вложил в эти слова слишком много, и к финалу речи сам поддался тому, что так старательно скрывал. Осознав неуместность сказанного, он почувствовал лёгкую досаду, однако не выдал этого ни единым движением лица и продолжал пристально смотреть на Е Чжэня. Тот, однако, не уловил ровно ничего. Напротив, мгновенно взорвался: — Ах ты мать твою! Повтори, что сказал?! Кем ты вообще себя возомнил,ублюдок?! Кто у меня старший?! Да приползи ты на коленях и назови меня предком, я и то брезгливо отвернусь! А теперь вон отсюда, убирайся! Куросава только начал подниматься, как подушка угодила ему прямо в лицо. Он поймал её на лету, и на душе стало нехорошо. «Всё-таки ребёнок...» Тут же накатил стыд: как вообще можно было говорить такое совсем юному мальчишке? Нечистая сила попутала, иначе и не скажешь. — Попадёшься мне ещё раз на глаза, я тебя искалечу!! — крикнул Е Чжэнь, схватил корзину с фруктами и с оглушительным грохотом швырнул её следом. Сок немедленно разлился по полу и окатил Куросаву с головы до ног. Не прикрывайся он подушкой заранее, корзина наверняка угодила бы прямо в физиономию. Бросив подушку обратно на кровать, Куросава шагнул вперёд: — Не вставай, тебе... Он всего лишь собирался удержать Е Чжэня от резких движений: кости ещё не срослись, любое неловкое движение могло обернуться смещением. Однако жест был немедленно истолкован превратно. — Ах ты паскуда! Лезешь в драку?! — Чжэнь пружиной взвился с постели, в то же мгновение стиснув в руке будильник с тумбочки. Куросава перехватил его запястье, силой отнял часы, нахмурился и негромко, твёрдо сказал: — Отпусти! — Сам отпусти, придурок! Чу Цы! Чу Цы! Дверь с треском распахнулась. Куросава не успел ничего понял: кто-то резко рванул его за плечо назад, и в следующий миг обжигающая боль расцвела на щеке. Чу Цы влепил ему пощёчину такой силы, что голова японца резко отвернулась в сторону. Примечательно, что раздавал пощёчины Чу Цы с поразительным изяществом и молниеносной точностью. Четыре удара, поочерёдно с обеих сторон, прямой и обратной стороной ладони, и готово. Слегка подтолкнув Куросаву к двери, он с мягкой улыбкой произнёс: — Проваливай. Куросава не нашёлся с ответом. В тот момент, когда Чу Цы ворвался в палату, японец удерживал руки Е Чжэня и был несколько выбит из равновесия, поэтому попросту не успел среагировать. Кроме того, руки этого молодого человека двигались с невероятной скоростью. Бледный, словно после тяжёлой болезни, с обликом человека учёного и кроткого, он бил точно, хлёстко, с профессиональной выверенностью. Неугомонный Е Чжэнь тем временем уже ликовал с самым лучезарным видом: — Чу Цы! Дядя Чу! Дядя Чу, ты лучший! Дядя Чу, я тебя обожаю! Чу Цы указал рукой на выход и с любезной улыбкой осведомился: — Мне вызвать полицию, чтобы вас выпроводили, господин Куросава? Куросава на мгновение прикрыл глаза. Когда он их открыл, лицо его вновь выражало полное спокойствие. Он слегка поклонился: — Благодарю за наставление. Он повернулся к Е Чжэню, на долю секунды задержав дыхание, точно собираясь что-то сказать, однако так ничего и не произнёс. Он долго и пристально смотрел на подростка, словно выжигая его образ в памяти, а затем развернулся и широким уверенным шагом вышел из палаты.