«Фонарь, озаряющий горы и реки»

Лето быстро пролетело, и осень в пограничных землях мяо наступила стремительно и бурно. Казалось, стоило лишь однажды утром проснуться и открыть дверь, как весь мир снаружи полностью преобразился. Воздух сделался настолько влажным, будто его можно было схватить горстью и выжать воду. По утрам лес окутывал густой туман, и издалека казалось, будто клубящиеся облака превращают это место в обитель небожителей. В этой сказочной глуши Е Чжэнь пас овец, время от времени встречая Куросаву Каву. Тот усердно подкармливал юношу, и довольный парень возвращался домой, нагруженный гостинцами. Со временем юноша даже научился заказывать еду. Как-то раз при расставании он крепко пожал руку Куросавы и с самым серьёзным видом произнёс: «Чуаньчуань! Те рисовые колобки, которые ты приносил в прошлый раз, оказались очень вкусными. В следующий раз не забудь взять побольше!» Куросава помолчал некоторое время и наконец ответил: «Их мимоходом привезли подчинённые, прибывшие из Японии. К тому же сейчас неподходящий сезон, так что достать их вряд ли удастся». Е Чжэнь промолчал и разочарованно побрёл прочь, словно поджав невидимый хвост. В тот период Бао Вэн сосредоточил все усилия на особой тренировке, обучая Е Чжэня лазанью по деревьям. Вековые исполины на горе за селением уходили вершинами в самые облака. Бао Вэн приказал ученикам дежурить внизу, а Е Чжэню велел карабкаться вверх голыми руками, без какой-либо страховки, и погружаться в медитацию на самой верхушке. Е Чжэнь оставался послушным учеником, прилежно выполняя все указания наставника. Поначалу он осмеливался подниматься только на десяток метров, затем постепенно освоил высоту в двадцать, тридцать метров. В конце концов юноша бесстрашно взбирался на стометровые вершины древних гигантов и часами сидел там, скрестив ноги. Однажды Бао Вэн изменил программу обучения. Дождавшись наступления темноты, он отправил парня на самую верхушку дерева и велел медитировать там в одиночестве до самого утра, пообещав на рассвете прислать за ним людей. Е Чжэнь отнёсся к этому совершенно спокойно, без малейшего страха, и послушно кивнул: «Тогда не забудь велеть приготовить мне завтрак и принести его с собой». Бао Вэн холодно усмехнулся: — Глухой ночью в дремучем лесу поднимается яростный ветер. На стометровой высоте великой удачей будет просто удержаться на ветке и не рухнуть вниз! Стоит на мгновение отвлечься, и разобьешься вдребезги! А ты ещё смеешь думать о каком-то завтраке? Е Чжэнь не нашёлся с ответом. Посчитав себя глубоко оскорблённым, он в праведном гневе полез на дерево. Между тем со всех сторон спустились сумерки, солнце скрылось за горизонтом, окрашивая небосвод в чернильные тона. Ближе к полуночи действительно поднялся ветер, едва не унёсший юношу за пару ли (里, lǐ, китайская мера длины, около пятисот метров) от этого места. Е Чжэнь мёртвой хваткой вцепился в ствол и истошно завопил: «Старик! Я был неправ! Скорее пришли людей снять меня отсюда! Твой господин признаёт поражение!» Ветер глубокой осенней ночи в горах напоминал длинную плеть, с яростью шторма обрушивавшуюся на тело Е Чжэня. О спокойной медитации не шло и речи: парень с трудом удерживал равновесие, изо всех сил обхватив руками и ногами огромный ствол, превосходивший его собственное тело в обхвате, и каждая секунда превращалась в невыносимую пытку. Леденящие порывы выдували остатки тепла, пальцы онемели от холода и временами соскальзывали. Ситуация становилась смертельно опасной: из-за колоссальной высоты при падении, даже если бы он и не разбился о землю, тело неминуемо нанизалось бы на бесчисленные острые сучья. Стоило Е Чжэню на мгновение ослабить хватку, как тело рванёт вниз. Перепуганный юноша судорожно вцепился всеми четырьмя конечностями в спасительную древесину и громко разрыдался: «Мама! Папа! Ну и пусть, я виноват, больше никогда не стану драться с отцом! Мамочка, забери меня скорее домой!» В самый разгар его рыданий ветка под ногами с треском прогнулась, и из темноты внезапно вынырнул огромный силуэт, отчего парень едва не лишился чувств от испуга: «Кто здесь?!» В ночной темноте среди густых колышущихся теней невозможно было ничего разобрать. Только спустя мгновение над ухом раздался знакомый невозмутимый голос Куросавы: «Это я, не бойся». Е Чжэнь широко распахнул глаза, но тут же зажмурился от яркого луча внезапно вспыхнувшего фонарика. Куросава Кава сжимал фонарик зубами, удерживаясь одной рукой за узловатый ствол. В другой руке держал окровавленный кинжал, а чуть ниже среди ветвей раскачивалась на ветру половина змеиного туловища толщиной с хорошее запястье. Плечо мужчины заливала липкая тёмная кровь, источавшая отвратительный зловонный запах, несколько капель попало и на лицо. Спрятав кинжал в карман, он небрежно вытер щёку тыльной стороной ладони и крепко перехватил запястье Е Чжэня: «Спускайся за мной. Внизу есть дупло, в котором мы оба сможем укрыться». — Как... как ты здесь оказался? Куросава ничего не ответил, только осторожно повёл юношу за собой. Спуск оказался куда тяжелее подъёма, и короткое расстояние отняло уйму времени. По пути Е Чжэнь несколько раз оступался, рискуя кубарем полететь вниз. Наконец они добрались до заветного отверстия. Куросава мёртвой хваткой уцепился за сук, прижимая к своему боку дрожащего от холода юношу. Свободной рукой он с помощью ножа расчистил вход от мелких веток, помог Е Чжэню забраться внутрь и после этого протиснулся сам. Это дупло образовалось из-за древоточцев и последующего гниения древесины, поэтому внутри отчётливо пахло сыростью и плесенью. Тем не менее здесь было значительно теплее, чем под порывами бушующего снаружи урагана. Спустя некоторое время Е Чжэнь перестал дрожать, согрелся и, несчастно сжавшись в комок, жалобно протянул: «Я хочу есть». Куросава молча вытащил из кармана брюк благоухающий сладостью бумажный свёрток и молча протянул парню. Е Чжэнь повёл носом и удивлённо воскликнул: «Рисовые колобки! Ты же говорил, что они закончились!» — Попросил привезти ещё. Проголодавшийся до предела Е Чжэнь не стал развивать тему, поспешно развернул бумагу и принялся жадно уплетать угощение. Во время еды он оставался весь скрюченным, забавно кивал головой, набивая рот до отказа и шумно сопя, точь-в-точь как увлечённый зверёк. Куросава прищурился и в слабом полумраке принялся внимательно разглядывать спутника. Мужчина старался дышать как можно тише, однако взгляд его светился неподдельным теплом. Он прекрасно понимал, что в этой глуши никто не увидит выражения его лица и не догадается о тех греховных, противных всякой морали чувствах, которые он испытывал к сироте, чья семья пострадала от рук его собственного клана. Снаружи раздавался пронзительный свист ветра, пробивавшегося сквозь кроны деревьев: долгий, острый, похожий на далёкий горестный плач. Мужчина смутно припомнил стародавние времена в Японии, когда подобные чувства считались вполне естественными. Кодекс чести самураев Бусидо позволял зрелым и высокопоставленным воинам покровительствовать привлекательным юным ученикам: обучать их искусству владения мечом, продвигать по службе, обеспечивать защитой и попечением, но взамен безраздельно владеть их телами. В те далёкие века мужская любовь не подвергалась осуждению, напротив, подобные союзы воспевались в преданиях и передавались из поколения в поколение. Однако существовала и обратная сторона. Тот же кодекс чести даровал слабому ученику право на сопротивление. В случае нежелания юноша мог отвергнуть ухаживания наставника. Более того, при излишней настойчивости покровителя он имел право заколоть его, не опасаясь сурового наказания со стороны закона. Куросава прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Покончив с колобками, Е Чжэнь с удовольствием облизал пальцы и полюбопытствовал: «Чего это ты вздыхаешь?» Куросава промолчал, даже не открыв глаз. Подобное пренебрежение возмутило Е Чжэня, и он бесцеремонно пнул попутчика по ноге: «Эй, чуаньчуань! Я вообще-то с тобой разговариваю!» Куросава попытался отодвинуться, однако ловкий юноша успел задеть носком его бедро: «Зачем уклоняешься? Твой господин проявляет к тебе заботу! Обычно я и знать не хочу этих вокоу (倭寇, wōkòu, японские пираты, здесь: пренебрежительное прозвище японцев), но ради того, что ты наполовину наш...» Куросава внезапно распахнул глаза и молниеносно перехватил лодыжку парня, которую тот не успел отдёрнуть. В полумраке его взгляд вспыхнул ледяным блеском, и он пристально уставился на Е Чжэня. В тесном дупле воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием двоих. Наконец Куросава медленно разжал пальцы и невозмутимо произнёс: «Я просто думал о том, что мне вскоре предстоит вернуться в Японию. Как ты тут останешься совсем один?» Е Чжэнь, уже приготовившийся к хорошей потасовке, при известии о скором отъезде мгновенно позабыл о злости: «Что? Зачем тебе возвращаться? Разумеется, мне и одному тут будет прекрасно, но с какой всё-таки стати ты уезжаешь?» Мужчина не успел вставить ни слова, как парень затараторил дальше: «Чуаньчуань, родине всё ещё дорог каждый её сын. Давай бросай этих японских чертей и возвращайся в дружную китайскую семью, наш великодушный народ забудет старые обиды! Среди людей клана Ямати нет ни одного достойного человека. Ты принёс мне столько шоколадных шариков, что мне искренне жаль видеть, как ты в них увязаешь...» Куросава терпеливо выслушал сбивчивую тираду и спокойно ответил: «Наш клан ежегодно организует общенациональный турнир по боевым искусствам. Это ключевой коммерческий проект, и моё присутствие там необходимо. Никаких иных причин нет. Не забивай себе голову». Слова мужчины показались Е Чжэню какими-то не такими, но он долго не мог уловить суть и спустя минуту сердито возмутился: «При чём тут вообще мои мысли?!» Куросава безмолвно изучал юношу, не произнося ни слова и не улыбаясь. Почувствовав крайнюю неловкость под этим пристальным взором, парень опустил голову и принялся вертеть в руках обёрточную бумагу. На ней всё ещё оставался манящий сладкий аромат, заставивший Е Чжэня прижать листок к самому носу и шумно вдохнуть, напоминая выпрашивающего угощение щенка. Куросава несколько раз порывался поднять руку, но всякий раз опускал её обратно, словно это простое движение требовало колоссальных усилий. После долгих колебаний мужчина наконец осторожно протянул ладонь, на мгновение замер в воздухе и ласково коснулся мягких прохладных волос юноши. — Е Чжэнь, мой отъезд уже близок. Я хотел бы сказать тебе кое-что, хотя эти слова вряд ли придутся тебе по вкусу. Юноша буркнул, не поднимая головы: «Ну так и помалкивай». Куросава беззвучно улыбнулся: «Братья Ямати приходятся мне кузенами, однако моя мать ещё тридцать лет назад полностью разорвала отношения со своей роднёй. В последние годы коммерческие интересы наших кланов столкнулись, поэтому отношения между нами весьма напряжённые. Мне всегда претили их методы, и когда Ямати Хитоси вознамерился доставить тебе неприятности, я пытался его остановить». Е Чжэнь скептически изогнул бровь, но промолчал. — Ты пока слишком юн, даже не достиг совершеннолетия. Я выступаю против твоей одержимости местью вовсе не из желания выгородить родственников, а лишь потому, что искренне хочу твоего благополучного взросления. Мне хочется увидеть, как ты окрепнешь, обретёшь крылья и взлетишь в небесную высь. И пускай наступит день, когда ты станешь взрослым, позволь мне и дальше... Е Чжэнь слушал в полном недоумении, но Куросава вдруг осёкся, словно очнувшись от наваждения, и замолчал. — Позволь дальше что? — полюбопытствовал парень. Мужчина посмотрел на него, приоткрыл губы, но в итоге лишь слабо улыбнулся: «Нет, ничего. Забудь». Юноша окончательно запутался: «Да что с тобой такое! Зачем обрывать фразу на полуслове! Что именно позволить? Если промолчишь, как я догадаюсь о твоих мыслях?» Он принялся пинать собеседника, но Куросава безропотно сносил удары. Позволив ему немного побуянить, мужчина перехватил чужую ступню, прижал её к своему бедру и невозмутимо произнёс: «Действительно ничего важного. Коль не понимаешь, выброси из головы». Е Чжэнь рассердился: «Это уже переходит все границы! Эй, чуаньчуань! Ты держишь меня за несмышлёныша?» Однако на любые его возмущения и упрёки Куросава никак не реагировал, продолжая спокойно отдыхать с закрытыми глазами. Вдоволь нашумевшись, парень утих от усталости. Он сердито привалился к стенке дупла, время от времени бросая на спутника яростные взгляды. Про себя он размышлял о том, что у этих японцев врождённая тяга к странностям: их поступки и речи лишены какой-либо логики, поистине сумасшедший народ. Впрочем, эти мысли остались при нём, вслух он их не высказал. Куросава слишком часто смотрел на него особенным, невероятно мягким и тёплым взглядом, какого юноша никогда не замечал у окружающих. Под этим взором Е Чжэнь робел и терял привычную дерзость. Тогда ему казалось, что, вопреки скверному нраву пришлых чужаков, глаза Куросавы таили в себе нечто совершенно особенное. Его взгляд напоминал те самые сладкие рисовые колобки: дарил ощущение нежного тепла, способного полностью укутать человека. Е Чжэнь не понимал истинной сути этого взора, поэтому списывал всё на происхождение собеседника: тот ведь был наполовину своим, наполовину чужим, непохожим ни на китайца, ни на японца. Только по прошествии многих лет к нему пришло осознание. Каждый раз, устремляя взор на Е Чжэня, Куросава прятал в глубине глаз благоговейную привязанность к этому юноше, и ту неодолимую, искреннюю любовь, которую он тщётно пытался скрыть от всего мира.