«Фонарь, озаряющий горы и реки»

Так вот, бедный маленький студент Е Шисань, лишившийся из-за ранений способности передвигаться, а из-за повязки зрения, наконец был подхвачен Куросавой Кавой. Тот взял его в охапку, перебросил через плечо и отнёс в роскошный особняк рода Куросава. Клан Куросава был известным семейством боевых искусств, а потому их поместье имело долгую историю и занимало огромную территорию: от ворот до главных покоев путь оказался неблизким. Стиль жилища разительно отличался от современных вилл: большинство строений сохраняли традиционный японский облик, следуя старинным обычаям, бумажные раздвижные перегородки, черепичные крыши, деревянные полы, система тёплого пола дирю (地龍, dìlóng, букв. «земляной дракон»). Чем-то это напоминало Е Чжэню старую усадьбу его родного дома. Не видя ничего вокруг, Е Чжэнь с любопытством сидел на татами и ощупывал всё подряд. Наткнувшись на фигурку из воскового кальцита (腊油冻石, làyóudòngshí, разновидность камня для печатей и декора), он, не понимая, что это такое, счёл безделушку забавной, поднял её и даже понюхал. Дворецкий смотрел на это с замиранием сердца. Он уже собрался что-то сказать, но едва открыл рот, как Куросава остановил его выразительным взглядом. Е Чжэнь вертел в руках дорогую фигурку и спросил: — Чуаньчуань, насколько велик твой дом? — Поправишься, свожу на прогулку и сам увидишь. — Я хочу гулять прямо сейчас! Столько дней в больнице пролежал, скоро мхом покроюсь... — Нельзя. Рёбра заживают тридцать пять дней. К тому же врач сказал, что у тебя лёгкое сотрясение. Е Чжэнь отбросил фигурку, рухнул на пол и принялся что есть силы колотить по татами: "Чуаньчуань! Ты такой жадный! Ты что, во всём слушаешься врача? Он ещё сказал, что нужно кормить меня пятьюдесятью рисовыми колобками моти в день! Нефритовая безделушка покатилась по чайному столику. Дворецкий молниеносно подхватил её и с облегчением перевёл дух. Однако не успел он расслабиться, как Куросава небрежно забрал фигурку у него из рук и снова бросил Е Чжэню: "Врач сказал, чтобы ты больше ел во время выздоровления, и спросил, что ты любишь. Кормить тебя пятьюдесятью колобками в день он не велел". Эта вещица стоила целое состояние, на неё можно было купить тысячи колобков! У дворецкого от жалости сводило сердце. А когда Е Чжэнь от скуки принялся грызть камень зубами, у бедняги и вовсе позеленело в глазах. — Ладно, я хочу мыться! От меня больницей разит! Наигравшись вдоволь, Е Чжэнь с грохотом шлёпнул фигурку на столик, поднялся и двинулся было ползти наружу. Куросава перехватил его, обхватив руками: "Куда? Ты знаешь, где ванная?" Дворецкий, проявив смекалку, поспешно вставил: "Тогда я наполню горячую ванну и зажгу успокаивающие благовония, после купания как раз захочется спать". А заодно хоть не будет грызть наши вещи от скуки! Куросава, однако, остановил его: "Не нужно. Я сам. Иди приготовь пижаму". Е Чжэнь был ещё совсем юным и не распознал злого умысла Куросавы. Послушно позволив проводить себя в ванную, он замер, пока Куросава снимал пиджак, закатывал рукава рубашки до локтей и наполнял огромную ванну, в которой могли бы улечься бок о бок как минимум трое. Зажглись благовония. Куросава обернулся: "Почему ты до сих пор не разделся? Собираешься мыться в одежде?" Нервная система Е Чжэня, прочная, как у динозавра, всё же уловила что-то неладное: "Ты... ты выйди, я сам разденусь". — Зачем? Сам справишься? — Что за чёрт! Ты собираешься мыть меня?! Куросава вдохнул и намеренно придал голосу бесстрастный оттенок: "Боюсь, при мытье головы ты намочишь повязку, это будет лишняя морока. К тому же ты ничего не видишь, а спину сам потрёшь? Несколько дней в больнице, пора уже как следует отмыться". Е Чжэнь помедлил несколько секунд, принял решение и сбросил рубашку: "Ну ладно! В конце концов, ты же не девица! Но предупреждаю, Чуаньчуань: не смей нападать исподтишка, пока я слепой и без одежды. Мастера боевых искусств обязаны чтить кодекс чести, понял?" Куросава с трудом сдержал усмешку. Взгляд его невольно упал на обнажённый торс юноши. Е Чжэнь раздевался с поразительной лёгкостью; на нём были свободные хлопковые штаны на резинке, и он одним движением стянул их вместе с нижним бельём, беспечно поболтал босыми ступнями и скомандовал: "Чуаньчуань! Помоги войти!" Зрелище оказалось слишком сильным. Куросава в тот момент радовался только одному: глаза Е Чжэня скрыты повязкой и юноша не видит его лица. Увидь он это выражение: Куросаве было бы так стыдно, что он готов был бы провалиться сквозь землю. Стиснув зубы, Куросава молча опустил Е Чжэня в ванну и принялся бережно втирать шампунь в его чёрные, мягкие и блестящие волосы. Всё это время Куросава стоял позади него. Гладкая спина юноши прижималась к его груди: такая невинная, беззащитная, готовая в любой миг оказаться в объятиях. Стоило слегка наклонить голову, и взгляд падал на ноги Е Чжэня, погружённые в воду. В отблесках воды кожа казалась особенно белой и прозрачной, нежной, как у новорождённого. Если бы можно было дотронуться... Если бы можно было хотя бы чуть-чуть коснуться... Е Чжэнь повернул голову и растерянно спросил: — Чуаньчуань, тебе жарко? — ...Нет. — Дышишь прямо огнём. Температура? — Нет. Е Чжэнь хотел спросить ещё кое-что, однако Куросава решительно взялся за душевую лейку: "Запрокинь голову. И молчи, а не то вода попадёт в рот". Е Чжэнь послушно умолк, позволяя смывать пену. Запрокинутое положение головы заставляло губы немного приоткрываться; лицо при этом было серьёзным и по-детски трогательным. Когда вода затекала за шею, юноша ёжился: точь-в-точь маленький зверёк, которого он тогда застал под дождём. Куросава знал: нужно немедленно бросить лейку и уйти, пока он не потерял контроль над собой. Но рядом с безумным желанием рассудок выглядел жалко. Он просто не мог заставить себя отвести взгляд. Он сотни раз воображал это в одиночестве и думал, что никогда не увидит наяву. И вот без малейшей защиты, без единого прикрытия: то, что представлялось лишь грёзами, явилось перед ним. Гордый, сильный, дерзкий юноша, обычно столь высокомерный, что лишний взгляд в его сторону казался святотатством. Теперь же, лишённый зрения и израненный, он лениво лежал перед ним: казалось, что бы с ним ни сделали, сопротивляться он не станет. Куросава понимал, что это неправильно. Но остановиться не мог. Он всегда считал свою волю достаточно крепкой, чтобы обуздать любые постыдные порывы: достаточно один раз взглянуть, насытить эгоистичный тайный импульс. Однако стоило увидеть всё воочию, как стало ясно: мужское желание нельзя унять так просто. Одного взгляда хватило, чтобы голова пошла кругом и он покорно склонился перед тёмным демоном внутри себя. Е Чжэню стало неудобно, он поёжился: "Смыл уже?" Куросава открыл рот, но слова никак не шли. — Смыл или нет? Шея затекла, неудобно же! — ...Да. Е Чжэнь тут же выбрался из воды и принялся энергично трясти мокрыми волосами: "Ну хоть бы сказал сразу. Что, онемел от моей красоты? Хотя по рукам сразу видно: за людьми ухаживать ты не умеешь — голову натёр до боли". Куросава долго молчал, наконец выдавив: "Прости". Е Чжэнь недовольно бормотал, массируя пальцами голову. Куросава смотрел на него, и вдруг в груди что-то шевельнулось: — У тебя в Китае была девушка? Мог бы позвать её и она бы за тобой ухаживала. — Тьфу, тьфу, тьфу! Не болтай глупостей. Мужчине и женщине не положено попусту прикасаться друг к другу, никаких девушек у меня нет. Е Чжэнь на ощупь потянулся за гелем для душа, но едва рука коснулась гладкой поверхности столешницы, Куросава перехватил её. — Не двигайся. Я сам. Куросава взял флакон, на секунду замешкался, затем медленно наклонился и поцеловал Е Чжэня в мокрую щеку. Е Чжэнь ощутил жаркое дыхание на коже, но оно тут же исчезло. Юноша растерялся: "Чуаньчуань..." — Не шевелись. Куросава нанёс гель на спину юноши и принялся медленно растирать её, спускаясь к пояснице, словно делая массаж: особенно там, где располагаются акупунктурные почки. Рука человека, занимающегося боевыми искусствами, поставлена безупречно: движения были не слишком сильными и не слишком слабыми, такими приятными, что противиться им было попросту невозможно. Вскоре Е Чжэнь расслабился всем телом, голова его безвольно откинулась назад и почти легла на плечо Куросавы. На таком расстоянии тёплый пар, смешавшийся с ароматом благовоний, дурманил голову, заставляя забыть, где находишься и кем являешься. Дыхание Куросавы стало непроизвольно тяжёлым. Он обхватил рукой талию Е Чжэня, провёл ладонью ниже, к бёдрам, и одновременно аккуратно коснулся губами мокрых волос юноши. Е Чжэнь довольно прищурился. Где-то в глубине души почувствовал, будто что-то изменилось: в воздухе словно растворился аромат сахарной ваты — мягкий, приторный, обволакивающий. Такого не было ни рядом с Лун Цзивэем, ни рядом с Сюаньлинем, ни с парнями из школы. Казалось, он сам превратился в некое сокровище, с которым обращаются бесконечно нежно и бережно. — Чуаньчуань... Е Чжэнь слегка пошевелился от неловкости и тут же почувствовал, как руки Куросавы коснулись того, на что он прежде почти никогда не обращал внимания. — Раз девушки нет, значит, этого ты тоже ещё не пробовал? — Куросава прижал юношу ладонью к обнажённому плечу и прошептал: "Всё хорошо. Не стесняйся, смеяться не стану". Кровь мгновенно ударила Е Чжэню в голову. В густом коктейле из неловкости и стыда вдруг проступило острое удовольствие и разлилось по нервным окончаниям тёплой волной. Наслаждение нахлынуло внезапно, будто перевернув весь мир. Все чувства сосредоточились на пальцах Куросавы: стоило тому чуть изменить давление и внутри вспыхивал ураган. Слишком сильно... Остановись... Остановись же! Е Чжэнь хотел отказаться, он даже попытался вырваться, но тут же покорился небывалому потоку наслаждения. Стоило ему хоть немного пошевелиться, как трение только удваивало ощущения. Бедный Е Чжэнь в растерянности стиснул зубы, пылая от стыда, и заставил себя молчать. Он застыл натянутой струной, судорожно вцепившись в край ванны так, что суставы побелели, и даже не почувствовал, как Куросава начал целовать его шею. Куросава намеренно остановился на несколько секунд и с усмешкой спросил: "Приятно?" Стимул, который вот-вот должен был привести к вершине, внезапно прервался. Е Чжэнь едва не задохнулся, дрожащими губами выдав короткий стон, похожий на сдавленный плач. — Не бойся... всё хорошо... — Куросава поймал лицо юноши ладонью и горячо поцеловал в лоб, в щёки: "Хороший мальчик... послушный... сейчас, сейчас, не бойся". Он ускорил движения, и Е Чжэнь, не в силах продержаться ни мгновения, выгнулся дугой и, содрогаясь всем телом, достиг разрядки. Куросава, всё ещё не насытившись, пробно коснулся губами уголка рта Е Чжэня, даже скользнул языком внутрь, лаская зубы, и притянул юношу к себе. Несмотря на то что собственное желание уже причиняло почти физическую боль, он заставил себя остановиться. Е Чжэнь же, совершенно обессилев, с лицом, залитым таким румянцем, что, казалось, кожа вот-вот лопнет, пребывал в прострации. Небывалый оргазм затуманил разум, и он даже не осознал, что его целуют. — Понравилось? — невнятно спросил Куросава. — Приятно было? Е Чжэнь отвернул голову, уклоняясь от нежных губ. Он долго сидел в воде в оцепенении, а затем внезапно резко оттолкнул Куросаву. В том толчке смешались вина, стыд, гнев и неловкость; силы было немного, однако Куросава подыграл, отступив на полшага. — Ты... — Е Чжэнь был пунцовым, грудь вздымалась. Он силился что-то сказать, но слова застревали в горле. Наконец, с шумом поднявшись из воды, он шагнул к выходу. Куросава поймал его: "Сначала обсохни!" Они молча возились: Е Чжэнь пытался вырваться, Куросава крепко удерживал его за руку, пока наконец не пустил в ход последнее оружие: "Чего стесняешься? Хочешь ещё раз?" Е Чжэнь, пунцовый, как варёный краб, был подхвачен Куросавой, быстро обтёрт полотенцем, закутан в плотный банный халат и унесён прочь из ванной. Е Чжэнь хотел вырваться, но робел; хотел злиться, но стыдился. Покорно уложенный на татами, почувствовал холод: халат оказался сброшен. — Надевай пижаму и спи. Куросава сидел на полу и, облачая Е Чжэня в спальную одежду, ровно произнёс: — Нечего стыдиться, все через это проходят. Физиологические потребности есть у каждого, ты просто ещё молод, главное не увлекайся этим. Е Чжэнь, лишённый возможности сопротивляться, посидел на татами и вдруг спросил: "А у тебя они есть?" Куросава взял руку Е Чжэня и приложил к тому месту, где под тканью очевидно обозначился его интерес: "А ты как думаешь?" Твёрдость ошеломила Е Чжэня, и он поспешно отдёрнул руку. — Не паникуй, я ничего от тебя не потребую. Мне достаточно знать, что тебе хорошо и ты доволен. Е Чжэнь долго молчал в полном недоумении, наконец нерешительно пробормотав: "Тогда... зачем ты меня целовал?" На этот вопрос было слишком сложно ответить. Куросава так и сидел перед ним, не двигаясь, очень долго. Пока Е Чжэнь, потеряв терпение, снова не позвал: «Чуаньчуань», и не услышал в ответ короткий кашель и тихое: — Прости. — За что... прости? Куросава снова умолк. Е Чжэнь ничего не видел, а потому считывать чужие эмоции ему сейчас было значительно труднее. Раз Куросава молчит, оставалось только недоумевать. Он был подростком непоседой, а потому быстро переключился: поглаживал мягкое хлопковое покрытие татами, теребил полы халата и вдруг осознал проблему. — Чуаньчуань, я не хочу это носить, слишком толсто! Хочу пижаму с коровками! Куросава опешил: "Что?" — Пижаму с коровками! Лун Цзивэй готовил для меня такую: тонкая, с длинным рукавом, с пятнистым принтом! Куросава: «...» Весь романтический настрой улетучился без следа. Куросава криво усмехнулся: "Японцы спят в халатах, это же удобно... Стоп! Стоп! Не снимай! Ещё простудишься!" Е Чжэнь всё же стянул халат и шлёпнул его об пол: "Лун Цзивэй не подготовил, и ты не подготовил! Ну что за гостеприимство! И кто здесь японский чёрт? Я чистокровный китаец! Даже ты — всего лишь полукровка, Чуаньчуань!" Куросава, только что едва сдерживавший себя, почувствовал, как этот вопль ударил в голову, виски заходили ходуном. — Ты, совсем распоясался! Ещё и целовал тайком! Я с тобой ещё не рассчитался! Где пижама с коровками? Где мои пятьдесят колобков, которых я сегодня так и не дождался? Немедленно неси всё это, а не то позвоню Лун Цзивэю и нажалуюсь! Едва прозвучало имя Лун Цзивэя, как Куросава вздрогнул, будто его окатили ледяной водой, и голова мгновенно прояснилась. Он схватил Е Чжэня: "Всё! Хватит! Что угодно куплю. С Лун Цзивэем сейчас связи нет, как только появится, попрошу привезти твою пижаму из Китая. Договорились?" Е Чжэнь настойчиво буркнул: "Тогда иди прямо сейчас". Куросава помедлил, с неохотой отпустил его и тихо сказал: "Иду. Надень что-нибудь, не простудись". Он дождался, пока Е Чжэнь натянет одеяло, встал, пятясь, вышел из комнаты и тихонько задвинул бумажную дверь. Е Чжэнь не видел и не знал устройства дома, а потому не услышал, что Куросава не пошёл к воротам, а свернул обратно в ту же ванную. Захлопнув дверь и привалившись спиной к холодной стене, он торопливо расстегнул ширинку. Желание копилось слишком долго, держаться не было сил. Он думал о том, как Е Чжэнь беспомощно прижимался к его груди, и почти сразу достиг разрядки. Порочный соблазн каким бы постыдным ни казался потом, в миг порыва был необыкновенно сладок, слаще самого рая. Куросава откинул голову на стену и долго приходил в себя, судорожно сглатывая. Привёл одежду в порядок, не обращая внимания на то, что рубашка всё ещё влажная, вышел в коридор и поманил дворецкого. — У Е Чжэня есть привычка спать в пижаме с принтом коровок. Раздобудь такую. И не вздумай подсовывать другой узор, думая, что он не заметит: скоро ему снимут повязку. Дворецкий покорно кивнул, а заметив, что рубашка господина мокрая насквозь, обеспокоенно спросил: "Ветер сильный, не желаете ли переодеться... — Нет, не нужно. — Куросава медленно вдохнул и добавил: "Постою на ветру. Так... так как раз легче остыть".