«Фонарь, озаряющий горы и реки»

Товарищ Сюаньлинь окончательно потерял голову от одного только слова «папа». Сладкие речи и вовремя поднесённая лесть заставили его от радости позабыть, кто он такой. Маленький ученик Е Чжэнь, воистину сочетавший в себе ум и отвагу, дождался, пока оперативники государственной безопасности потеряют бдительность, незаметно скользнул в процедурный кабинет по соседству с палатой Лун Цзивэя и увидел: полковник лежит на спине, верхняя половина тела обнажена, поясница перетянута плотными слоями бинтов, в воздухе отчётливо пахнет лекарствами вперемежку с едва уловимым привкусом крови. Е Чжэнь подумал: и как же его разбудить? Если сразу начать трясти, не будет ли это слишком жестоко? Он придвинул стул к койке и уже собирался сесть, когда от этого шороха полковник вдруг открыл рот: "Эй... потише нельзя?" Е Чжэнь изумился: — Ой! Так вы не спите! Какое счастье, а я как раз переживал, что не смогу вас разбудить и придётся трясти за плечи... Позвольте узнать, как ваша фамилия? Полковник открыл глаза. На лице не было ни кровинки, отчего он выглядел крайне измученным. — Я проснулся, едва ты толкнул дверь, — пожаловался он. — Слушай, помоги мне перевернуться на бок, ладно? В этом положении на спине давит прямо на рану, больно ужасно! А-а-а, полегче! Не в ту сторону! Направо! Направо! Наконец-то... Я так долго пролежал в одной позе, что всё тело затекло. Полковник покрутил затёкшей шеей и вежливо произнёс: — Моя скромная фамилия — Чжан, как у Чжан Саня (张三, Zhāng Sān — аналог русского «Иван Иванов», нарицательное имя для безымянного человека). Ты ведь приёмный сын Лун Цзивэя, которого зовут Е Шисанем? Е Чжэнь кивнул и спросил: — А как тебя зовут? — Чжан Сань. — … — Ты что, презираешь людей с простыми именами? Как же ты невежественен, малец. Чжан Сань — имя с самой долгой историей, широким распространением и высочайшей известностью во всём Китае. Тебе следовало бы от избытка чувств схватить меня за руку и воскликнуть: «Так передо мной сам товарищ Чжан Сань! Наслышан, наслышан!» Вот это было бы правильно. Но я не стану презирать тебя за неосведомлённость: я добрый человек. Полковник Чжан Сань поудобнее устроил ладонь под подушкой и с комфортом поинтересовался: "Зачем пришёл? Принёс что-нибудь в знак почтения? Если нет подарков, сойдут деньги, но суммы меньше ста тысяч юаней я не принимаю". — … Е Чжэнь молча поднялся, схватил стул и с каменным лицом произнёс: "Пожалуй, лучше я тебя пришибу". — Ты что творишь! — полковник едва не свалился с койки. — Так-то ты платишь своему спасителю?! Лун Цзивэй! Лун Цзивэй! Ой-ё-ёй, больно-больно-больно… — Е Шисань! — строго постучал в стену из соседней палаты Лун Цзивэй. — Что там за шум! Хватит безобразничать, не обижай полковника Ли! Уголки рта Е Чжэня долго подёргивались, прежде чем он наконец спросил: "Ты же только что сказал, что твоя фамилия Чжан?" Полковник схватился за раненый бок и после долгой паузы выдавил: — Всё верно. Просто прежде был период, когда меня звали Ли Сы (李四, Lǐ Sì — продолжение расхожего выражения «Чжан Сань, Ли Сы», то есть «всякий человек»). — … Этот полковник, чьё настоящее имя оставалось загадкой, сжимался на койке подобно сушёной креветке, кусал угол подушки и заливался слезами. Было очевидно: перед Е Чжэнем вовсе не стойкий и суровый боец, способный безмолвно терпеть боль, и этот образ слабо вязался с репутацией непобедимого первого агента Госбезопасности, о котором твердили оперативники. Е Чжэню наконец стало немного совестно. Он присел на стул и поинтересовался: "Ты растревожил рану? Может, позвать врача?" — Нет, — признался полковник. — Просто действие анестезии закончилось, и лежать здесь в одиночестве невыносимо. Налей мне чаю, будь добр. В процедурном кабинете нашлись термос с кипятком и одноразовые чайные пакетики. Е Чжэнь разбавил заварку тёплой водой и бережно поднёс кружку к его губам. Полковник сделал два глотка и больше пить не решился, опасаясь лишний раз вставать. Устроившись на койке, он истощённо спросил: "Раз уж ты пришёл без подарков, то зачем тебе понадобился?" — Ну… — Е Чжэнь на секунду замялся. — Я слышал, что ты мастерски владеешь искусством маскировки и внедрения. Хотел узнать, насколько трудно вытащить человека из Токио. — …Безусловно, крайне трудно. И кого же ты собрался спасать? Е Чжэнь не успел ответить, как полковник проницательно уточнил: — Неужели кого-то оставили в Японии? Куросаву Каву? Он не поднялся на борт? — Я очень за него переживаю, — честно признался Е Чжэнь. — Он предал своих, и это может обернуться для него огромными неприятностями. Всё случилось из-за меня, и я не хочу, чтобы он в одиночку расплачивался за последствия. — Я слышал, что это был его собственный выбор. — Дело не в том, добровольно он это сделал или нет. Просто моя… совесть не позволяет мне оставаться в стороне. Полковник долго смотрел на юношу, после чего лениво протянул: — Ой-ой, совесть ему не позволяет. И что же ты планируешь делать, вплавь вернёшься в Японию? Положение Куросавы Кавы в Токио весьма специфическое. Вряд ли его сразу бросят в застенки, но под домашний арест и круглосуточное наблюдение возьмут точно. Там посменно будут дежурить десятки агентов, так что ты даже в облике комара не сумеешь к нему подлететь. Е Чжэнь уставился прямо в глаза полковнику. Взгляд его оставался открытым, тон предельно естественным: "У меня не получится, но у тебя-то выйдет". — … — Полковник на мгновение опешил, затем повернулся к перегородке и принялся неистово колотить в неё кулаком: "Лун Цзивэй! Забери своего сына! Лун Цзивэй!" Однако на этот раз за стеной царила полная тишина: Лун Цзивэй предпочёл притвориться спящим. Е Чжэнь попытался его успокоить: "Да перестань ты стучать, руку повредишь. Чего ты такой хрупкий? Вспомнить хотя бы меня: когда этот сукин сын Ямати Хитоси сломал мне ребро, я отлежался в постели всего месяц и снова был как огурчик". Е Чжэнь, который по отношению к близким никогда не таил обид, уже совершенно позабыл, что основную ответственность за то сломанное ребро нёс сам Куросава Кава. Всю вину он возложил на Ямати Хитоси. Полковник бессильно выдохнул: — Вообще-то я добрый человек. Ты разве не замечал, что именно хорошие люди в кино чаще всего уязвимы, тогда как злодеи живут до самого конца, точно неубиваемые тараканы? К тому же ты ещё ребёнок, а я уже старик: мои кости очень хрупкие, понимаешь? Е Чжэнь возразил: "Сестрица, не говори так. Ты как минимум выглядишь моложе этого Куросавы Кавы". — Называй меня дядей! — строго поправил его полковник. — Если верить официальным данным о дате рождения этого Куросавы Кавы, то я старше его на целых четыре года. — …!! — Е Чжэнь уставился на него в изумлении. — Моя сила исключительно в хитрости, — искренне поделился полковник. — Когда я выпускался из тренировочного лагеря, у меня красовались провальные оценки по всем видам рукопашного боя. Поэтому будь так любезен, не втягивай меня в опасные авантюры. Выкрасть секретные сведения, провернуть мошенническую схему, внедриться в тыл врага ради вербовки, собрать компромат на коррумпированных чиновников министерского уровня — вот это как раз по моей части. Е Чжэнь принялся его подстрекать: "Пустяки! Я буду тебя защищать! Мы отправимся вместе!" — Держись от меня подальше, парень! Мне всё равно, какие у вас с Куросавой Кавой отношения, но я разительно отличаюсь от вашей банды дикарей с зашкаливающей боевой мощью. Я занимаюсь исключительно интеллектуальным трудом! — Да ну? — Е Чжэнь демонстративно поковырял в носу. — Значит, твой интеллектуальный труд заключается в том, чтобы щеголять в юбке и соблазнять извращенцев, товарищ Чжан Сань? Не пытайся отнекиваться, мне уже обо всём доложили. Горничная в государственной резиденции… Полковник как раз собирался снова забарабанить по стене, когда дверь распахнулась. На пороге показался оперативник со смущённым видом: "Эм… время перевязки". — Уберите отсюда этого несносного ребёнка! — в гневе закричал полковник. — Сдайте его Лун Цзивэю, пускай хорошенько емк всыплет! Он умудрился раскопать моё прошлое! Кто ему проболтался?! Ой-ё-ёй… как же больно… Поскольку начальник Девятого отдела всё ещё отдыхал за стеной, никто из сотрудников не осмелился тронуть Е Чжэня. Юноша остался стоять у двери, с любопытством вытягивая шею. Он увидел, как врачи бесцеремонно уложили полковника Чжан Саня на живот, разрезали ножницами бинты и обнажили худощавый бок: там красовался рваный шов длиной с ладонь, чёрные нити глубоко врезались в воспалённую плоть, выглядело это жутко и болезненно. Оперативник с сочувствием спросил: "Может, введём ещё пару ампул анестетика? Говорят, препарат для ускоренного заживления тканей обладает сильным раздражающим эффектом и причиняет дикую боль при нанесении". — Ему уже введена максимальная доза, это особенность его организма. Пациент в своё время прошёл жёсткую подготовку по развитию устойчивости к токсинам, так что даже ещё двадцать шприцев не подействуют до завтра. Полковник уткнулся лицом в подушку и еле слышно простонал: "Делайте, как говорит врач". Доктор удовлетворённо кивнул, распылил на рану препарат для ускорения клеточной регенерации, слой за слоем наложил свежую повязку, ввёл противовоспалительное и сменил флакон с глюкозой на капельнице. Ранимый полковник наконец притих. Он тяжело дышал, покрываясь каплями холодного пота, и лежал неподвижно, точь-в-точь рыба, выброшенная на берег. Е Чжэнь коснулся его волос и сочувственно произнёс: "И что же с тобой теперь делать? Такой длинный разрез наверняка оставит уродливый шрам. Ты ведь часто примеряешь женские образы, а вдруг в один прекрасный день понадобится надеть бикини? Выглядеть будет некрасиво. Эх, я так за тебя переживаю". — …Я же просил не вспоминать моё прошлое! — полковник окончательно потерял самообладание и в ярости застучал по стене: "Лун Цзивэй! Умоляю, забери своё чадо!" Поскольку в пути им пришлось сделать крюк, судно пришвартовалось в Циндао лишь на третьи сутки. Оба руководителя миссии получили серьёзные ранения, поэтому встречавшие их сотрудники действовали с предельной осторожностью и не стали задерживать пострадавших в Циндао. Загрузив в автомобиль коробки с местными деликатесами, они уже во второй половине дня подготовили специальный авиарейс до Пекина. Едва Лун Цзивэй прибыл в столицу, как сотрудники Девятого отдела незамедлительно перевели его в специализированный бокс. В этот же момент на Сюаньлиня налетела группа медиков: они раздели его догола и принялись обследовать каждый сантиметр кожи, словно рентгеновский аппарат. Даже крошечную царапину на пальце, которая даже не кровоточила, бросились дезинфицировать с таким видом, будто столкнулись со смертельной угрозой. Сюаньлинь одной рукой удерживал сына, другой поддерживал супруга. Пинком распахнув двери штаб-квартиры Девятого отдела, он с самым независимым видом прошествовал внутрь. В комнате охраны дежурили двое оперативников с лицами чернее сажи. Старина Юй сидел на стуле, трясущимися пальцами удерживая чёрную капсулу, которую как раз собирался отправить в рот. — …Сюаньлинь? Начальник Лун? Пальцы разжались, и капсула с тихим стуком покатилась по полу. В следующую секунду старый Юй со звериным оскалом безумно бросился вперёд: "Да я ваш род до восемнадцатого колена прокляну!" Он бушевал, как разъярённый тиран, и принялся так неистово трясти Сюаньлиня за плечи, что у того перед глазами всё поплыло: "Ты просто взял и сбежал! Сбежал! Мы здесь едва все разом не проглотили эти капсулы с ядом! Капсулы! Чем я заслужил такое?! Скажи мне! Ах ты подонок! Подонок!" — Ладно, ладно тебе, — Сюаньлинь одним пальцем упёрся в лоб старины Юя, отпихивая от себя его брызжущее слюной лицо, и с явным отвращением добавил: "Слово «подонок» вовсе не обязательно повторять с эффектом эха". Старина Юй умолк. Сюаньлинь перехватил Е Шисаня за воротник, бесцеремонно опустил его на диван и вручил коробку шоколадных конфет с наказом сидеть тихо и есть. После этого он лично проводил Лун Цзивэя в палату, помог устроиться, а затем позволил себе поцелуи, объятия и нежные прикосновения. Вышел он в коридор совершенно бодрым, упёр руки в бока и громогласно расхохотался: "Ваш покорный слуга снова вернулся!" В Девятом отделе воцарилась атмосфера всеобщей тревоги. Сотрудники старались передвигаться вдоль стен, искренне сожалея о том, что не умеют становиться невидимками. — Мне нужно остаться в больнице и присматривать за твоей мамой, — Сюаньлинь легонько щёлкнул Е Чжэня по носу. — Ты пока отправляйся к Хань Юэ. Будешь жить и питаться у них. Можешь капризничать, устраивать истерики и выманивать карманные деньги. Разрешаю всячески изводить Хань Юэ, а дядя Чу потом сводит тебя погулять. Е Чжэнь с надеждой в голосе спросил: "А мне нельзя остаться с Лун Цзивэем?" — Разумеется, нельзя, — отрезал Сюань Линь. — Если ты будешь путаться под ногами, как папа сможет уединиться с твоей мамой для некоторых неприличных взрослых дел? Е Чжэнь в очередной раз осознал, насколько грязен мир взрослых и как сильно приходится страдать начальнику Луну, которого каждый вечер изводит этот деспотичный дракон. Сюаньлинь без лишних промедлений упаковал вещи подростка и выставил того за дверь с такой скоростью, что Хань Юэ даже не успел озвучить возражения. Несчастный Хань Юэ, руководивший всей операцией по спасению Лун Цзивэя, без сил валялся дома, уставший как собака. Он ещё не успел как следует прильнуть к любимому супругу, как на него свалился незваный гость в лице маленького ученика Е Шисаня. Это существо по имени Е Чжэнь не только отличалось потрясающим аппетитом, ленью и колоссальной физической мощью, но и обладало ангельским личиком, способным очаровать любого независимо от пола и возраста. Стоило ему оказаться рядом с Чу Цы, как он принимался ластиться и капризничать, а при виде Хань Юэ мгновенно переключался на уловки и манипуляции. Хань Юэ почувствовал, что от этих выходок у него раскалывается голова. Вытащив из кармана мелкую купюру, он в ярости рявкнул: "Держи! Проваливай на улицу и развлекайся! К ужину чтобы духу твоего дома не было!" Е Чжэнь вежливо поклонился: "Премного благодарен. На эти деньги я приобрету две коробки шоколада, а как только найду работу, обязательно верну долг". — Кто здесь тебе дядя?! Нет-нет-нет, ничего не возвращай… И выкинь мысли о работе из головы ещё лет на десять, ладно? Твоя мама спит и видит, как ты поступаешь в магистратуру. Да и вообще, смотри, попрошу его проучить тебя… Е Чжэнь только безмятежно улыбнулся и послушно отправился на прогулку. С собой он прихватил купюру, рюкзак и, разумеется, Чу Цы, аргументировав это так: «Я ведь впервые в столице, сердце так и выпрыгивает из груди от волнения! Мне непременно нужно увидеть императорский дворец! Дядя Чу, я совсем не знаю здешних дорог, не согласишься ли ты стать моим проводником?» В итоге Чу Цы отправился вместе с ним, прихватив перед выходом кредитную карту Хань Юэ. Хань Юэ едва не подавился от возмущения, наконец осознав, почему этот несносный мальчишка был так уверен, что сможет купить две коробки шоколада на выданную мелочь. В Пекине стояла весна. Улицы были залиты золотистыми лучами, в воздухе кружился нежный, сладкий аромат цветущей акации. Чу Цы во время проверки домашних заданий умел нагнать страх на кого угодно, однако к детям проявлял искреннюю заботу. Он отвёл Е Чжэня на площадь Тяньаньмэнь, показал экспонаты в музее, досыта накормил горячими паровыми пирожками сяолунбао, а ближе к вечеру вызвался прогуляться по университету, в котором когда-то учился. — Если я стану усердно заниматься, — Е Чжэнь замер у главных ворот, с благоговением глядя на здание, — смогу ли я в будущем тоже здесь учиться? Чу Цы ответил: 'Если судить по твоему нынешнему уровню знаний, то при условии, что с сегодняшнего дня ты перестанешь есть и пить, будешь заниматься круглые сутки, тратя на сон не более восьми часов, а всё остальное время посвятишь зазубриванию формул и английского, то примерно лет через двадцать у тебя появится шанс сюда поступить". Е Чжэнь растерялся: "Тогда зачем ты меня вообще сюда привёл?! Разве не для того, чтобы вдохновить?" — Вовсе нет. Исключительно ради того, чтобы потешить собственное самолюбие. — … Чу Цы, чьё тщеславие получило колоссальное удовлетворение, проявил невиданную щедрость. На ужин он повёл Е Чжэня в дорогой ресторан отведать лобстеров и морских ушек (鲍鱼, bàoyú — деликатесный моллюск). Поскольку они без зазрения совести расплачивались кредитной картой Хань Юэ, экономить не приходилось: заказывали всё самое изысканное, а то, что не осилили, официанты упаковали с собой, чтобы дома покормить Хань Юэ. Первый день Е Чжэня в Пекине прошёл великолепно, живот его округлился от обилия еды. В это же время несчастный Хань Юэ за весь день не увидел даже кончика волос своего супруга. Он совершил более двадцати звонков, пытаясь отследить их перемещения, но никакие уговоры не помогли вернуть Чу Цы домой раньше срока. Когда вечером тот наконец переступил порог, Хань Юэ от голода и злости едва не метал молнии и мрачно процедил: "Я весь день голодал, тебе это известно?!" Чу Цы бесстрастно сунул ему в руки контейнер с остатками ужина: "Если голодал, поешь. Нечего ходить голодным". Он прошёл в гостевую спальню, прибрал постель для Е Чжэня, достал чистую пижаму и аккуратно сложил её на краю кровати. Делал он всё мягко, бережно и очень методично. Е Чжэнь сидел за столом, подперев подбородок руками, и прислушивался к грохоту посуды, который Хань Юэ устраивал на кухне. Юноша не выдержал и спросил: — Ты сегодня весь день сбрасывал звонки дяди Хань Юэ. Он злится? — Не обращай внимания, — отозвался Чу Цзы. — Он считает своим долгом звонить мне каждые два часа, а если меня нет дома к восьми вечера, начинает обрывать телефоны всем подряд, пытаясь выяснить, где я нахожусь. Жутко утомляет. Я уже очень давно хотел поставить его вызовы на беззвучный. Е Чжэнь интуитивно почувствовал, что такое сложно назвать нормальным. Чувство собственности у Хань Юэ было развито чересчур сильно, и это разительно отличалось от лёгких, гармоничных отношений между Сюаньлинем и Лун Цзивэем. Впрочем, чужая семья — свои правила. Е Чжэнь помолчал и сменил тему: "Спасибо за пистолет и тот клинок… В Японии нож очень мне помог. Без него мы с Чуань… я имею в виду, мы с Куросавой Кавой вряд ли отбились бы от людей Ямати Такаси". — Не стоит благодарности. Я слышал, что этот господин Куросава проявил о тебе заботу? — Да. — Вот и славно. В своё время мне пришлось отвесить ему несколько пощёчин, так что при случае передай ему мои извинения. Чу Цы больше не говорил ни слова, молча завершил уборку, после чего отправился набрать для Е Чжэня тёплую ванну. Перед уходом он на секунду задержался у порога, ласково посмотрел на подростка и тихим голосом произнёс: "Пожалуйста, береги этот нож. Это единственная вещь, оставшаяся мне в память об отце". Е Чжэнь слегка вздрогнул. Чу Цы нежно провёл ладонью по его голове, развернулся и покинул комнату. В ту ночь Е Чжэнь спал беспокойно. Он долго ворочался и ближе к полуночи проснулся от жажды. Собираясь пройти через гостиную на кухню за водой, он у самой двери внезапно уловил голос Чу Цы. — …Да, в обед он ел баоцзы (包子, bāozi — паровые пирожки), на ужин мы заказывали морепродукты, а по возвращении домой он добавил ещё полмиски риса. В период роста нужно хорошо питаться. Он ниже своих сверстников, да и выглядит чересчур худым… Е Чжэнь бесшумно приоткрыл дверь. В гостиной горел мягкий жёлтый свет торшера. Чу Цы в домашней пижаме сидел на диване, держа в руке телефон Хань Юэ, а сам Хань Юэ устроился рядом, нежно обнимая его за талию. — Не переживай, старый дракон, — тихо убеждал кого-то Чу Цзы. — Он ведь ещё совсем ребёнок. В некоторых вопросах он развит гораздо слабее, чем его сверстники. Даже Куросава Кава прекрасно понимал, что между ними ничего не может быть: иначе с чего бы он так легко отпустил его? Сюаньлинь, судя по всему, что-то ответил, отчего Чу Цы нахмурился и после долгой паузы тяжело вздохнул. — Государственная машина безжалостна. Каким бы внушительным ни было состояние клана Куросава, перед лицом обстоятельств им остаётся только покорно принять удар. После твоих слов я даже проникся к нему некоторым уважением. Хорошо, я не стану ничего говорить Е Шисаню. Пускай пройдёт несколько дней. Чу Цы на секунду задумался и добавил: "Спустя пару дней он обо всём забудет. Дети быстро переключают внимание, такова их природа". Голос в трубке продолжал что-то объяснять. Е Чжэнь постоял в темноте, со спокойным, лишённым каких-либо эмоций лицом закрыл глаза и бесшумно притворил дверь.