Кровь и сталь

***

Дубровка. Разговор с предателем. Дубровка встретила их тишиной. Деревня в двадцать дворов, занесённая снегом по самые крыши, дымила печами — но дым был редким, жидким, как будто люди экономили каждое полено. «Хорьх» остановился у крайней избы, где над дверью висел красный флаг с белым кругом — опознавательный знак, который немцы разрешили местным «добровольцам». Джером вышел первым, огляделся, кивнул автоматчикам. Они рассредоточились по периметру. Готье выбрался следом, ступив в снег по щиколотку. Мороз обжёг лицо, но он не запахнул шинель — он хотел чувствовать холод. Холод отрезвлял. Из избы вышел мужчина. Лет пятидесяти, с сединой в висках, в потёртой офицерской гимнастёрке без погон. Высокий, сутулый, с умными, но уставшими глазами. Полковник Котийяр. Он посмотрел на Джерома, потом на Готье — и на секунду его взгляд задержался. Слишком молод. Слишком бледен. Слишком аристократичен для этого снежного ада. — Вы — Хитклиф? — спросил Котийяр по-русски, без акцента. — Да, — ответил Готье, делая шаг вперёд. — Сын князя. Меня прислали для беседы. Котийяр усмехнулся горько, но приглашающе махнул рукой: — Заходите. Только ваших псов оставьте на улице. У меня в доме не стреляют. Договор? Джером зыркнул на Готье, но тот уже шёл к порогу. Охрана осталась снаружи, но конечно пристально следила.

***

В избе. Печка, чай, правда. Внутри было темно и тесно. Печка-буржуйка в углу, стол, лавки, икона в красном углу — закопчённая, но неубитая. Котийяр жестом указал на лавку, сам сел напротив, налил кипятку из чайника в две кружки. — Пейте. Не отравлено, — сказал он. Готье взял кружку, но не сделал глотка. Смотрел в глаза Котийяру. — Вы знаете, зачем я здесь. — Знаю. Перевербовать меня. Или — если не выйдет — доложить, что я ненадёжен, и меня пристрелят. — Котийяр пожал плечами, как будто речь шла о погоде. — Я старый солдат. Я не боюсь смерти. Но я боюсь бессмысленности. Поэтому давайте без игр, юноша. Скажите мне честно: вы — за них или за своих? Готье задержал дыхание. Этот вопрос решал всё. Если он скажет «за своих», Котийяр может выдать его немцам. Если скажет «за них» — он сам предаст себя. — Я — за сестру, — ответил он. — За Габриэллу. Она в лесу, её ищут. Я должен вернуться к ней живым. Поэтому я здесь. И я хочу знать: вы действительно готовы работать на немцев или вы играете свою игру? Котийяр усмехнулся, и в его глазах блеснула искра. — А ты умён. Сразу — к сути. — Он отхлебнул чая, помолчал, потом сказал тише: — Я работаю на немцев. Но не потому, что верю в их победу. А потому, что у меня есть доступ к информации, которую я передаю партизанам. Я — двойной агент. И если вы доложите об этом своему Скэриэлу — меня расстреляют. Но если вы промолчите — я могу помочь вам. В том числе — найти сестру. Готье замер. Сердце забилось чаще, но лицо осталось непроницаемым. — Чем вы можете помочь? — У меня есть связь с Ржевским лесом. Радистка, которая выходит на партизанскую группу, где, по слухам, прячется ваша сестра. Я могу передать ей письмо. Условным кодом. Или даже организовать встречу — но это рискованно, потребуется время. Готье смотрел на Котийяра, взвешивая каждое слово. Предатель, который работает против немцев. Или предатель, который сейчас проверяет его на лояльность? — Если я соглашусь, — сказал Готье, — что вы попросите взамен? Котийяр наклонился вперёд, и голос его стал жёстким: — Я попрошу вас не убивать меня. Когда вы уйдёте отсюда и доложите Скэриэлу, что я надёжен. Я хочу жить. Я хочу дожить до конца войны. И я хочу, чтобы моя семья — эвакуированная в Сибирь — узнала, что я сделал что-то хорошее, а не просто сдался врагу. — Он помолчал. — Сделайте это, и я буду вашим должником. А в этой войне долг — единственная валюта, которая не обесценивается. Готье сидел неподвижно. Челка упала на глаза, и он смахнул её — нервный жест, который Котийяр заметил. — Хорошо, — сказал Готье. — Я скажу Скэриэлу, что вы верны. Но при одном условии: вы напишете письмо для Габриэллы. Сегодня. Сейчас. И передадите его через вашу радистку. Если она получит его и ответит — я буду верить вам до конца. Котийяр улыбнулся — широкой, человеческой улыбкой. — У нас сделка, княжич. Он достал из-за голенища сапога кусок бумаги и огрызок карандаша. Готье написал коротко, сдавленно: «Габриэлла. Я жив. Я работаю с немцами, но я не предатель. Я ищу тебя. Оставайся в лесу, не выходи к деревням. Я найду способ вытащить тебя. Жди. Твой брат. Готье». Свернул, передал Котийяру. — Передайте. И если я узнаю, что письмо не дошло — я приду за вами. Котийяру спрятал бумагу в нагрудный карман. — Дойдёт. Клянусь.

***

Возвращение. Смоленск. Вечер. Стемнело, когда «Хорьх» въехал в Смоленск. Готье сидел молча, глядя на городские огни — редкие, тусклые, но всё же живые. Джером не проронил ни слова, но Готье чувствовал его взгляд в зеркале заднего вида. В штабе ждали. Скэриэл стоял у входа в кабинет, курил, встречал их лично — необычный жест, который Готье оценил как тревожный знак. — Ну? — спросил немец, когда они остались вдвоём, а Джером ушёл оформлять рапорт. — Котийяр надёжен, — сказал Готье, глядя прямо в глаза. — Он готов работать на вас. Он дал информацию о двух партизанских схронах. Я записал координаты. Он протянул листок — те самые координаты, которые Котийяр передал ему для подтверждения лояльности, пожертвовав мелкими ячейками, чтобы сохранить главную сеть. Скэриэл взял бумагу, прочитал, поднял бровь. — И это всё? Ты говорил с ним полтора часа. — Мы говорили о его семье. Он потерял сына под Москвой. Он боится, что немцы проиграют, и тогда его никто не защитит. Он ищет безопасность. Это — его мотив. Никакой идеологии. Только страх. Скэриэл долго смотрел на Готье, потом медленно, почти ласково, положил руку ему на плечо. — Ты хороший актёр, kleiner Prinz. Или ты действительно веришь в то, что говоришь. Я пока не решил. Но твой отчёт совпадает с данными агентуры — Котийяр действительно сообщал о схронах. Это хорошо. Готье выдержал его взгляд. — А моя сестра? Ты обещал письмо. Скэриэл усмехнулся: — Завтра. Курьер уйдёт на рассвете. А пока — отдыхай. У тебя был тяжёлый день. Он отпустил плечо и отошёл к столу, но Готье не двинулся с места. — Ещё одно, — сказал он. — Котийяр упомянул, что в Ржевском лесу есть немецкая группа, которая ищет не офицеров, а конкретных людей. Аристократов. Живых. Зачем вам они? Зачем вам мы — не как солдаты, а как символы? Скэриэл замер. На его лице мелькнуло выражение, которого Готье никогда не видел: уязвимость. Почти болезненная. — Ты прав, — сказал он тихо. — Мне нужны не просто аристократы. Мне нужны вы — с вашими именами, с вашей кровью. Потому что когда эта война закончится, победит тот, кто сможет написать историю. А историю пишут не танкисты. Её пишут живые символы. Вы — мои символы. Ты, твоя сестра, Котийяр, все они. Я собираю коллекцию. Для будущего. Готье долго молчал, потом спросил: — А что, если будущее не наступит? Что, если мы все умрём в этом снегу? Скэриэл улыбнулся — грустно, почти нежно. — Тогда я умру рядом с вами, mein Prinz. И наши кости будут лежать в одной могиле. Это тоже — своего рода бессмертие. Готье развернулся и ушёл в свою комнату. Закрыл дверь, прислонился к ней лбом, достал фотографию сестры и долго смотрел на её фигурку среди снегов. — Я найду тебя, — прошептал он. — Клянусь. На другом конце города, в тёплом кабинете, Скэриэл смотрел в ту же карту и рисовал линии — от Смоленска к Дубровке, от Дубровки к Ржевскому лесу. Он знал, что Готье успел передать письмо. И он знал, что его маленький принц начинает играть по своим правилам. — Интересно, — прошептал Скэриэл в тишину. — Кто кого приручит в этой игре? Он затушил папиросу и улыбнулся. Скэриэл обожал кошки мышки. Игра началась.