Кровь и сталь

***

Ночь. Расплата. Готье сидел в своей комнате при штабе и смотрел на фотографию сестры. (И то решетки напоминали, что Готье — пленный). Он уже час перечитывал её черты — ту же линию скул, тот же прямой нос. Он думал о письме, которое передал через Елецкого. Если оно дошло, Габриэлла сейчас знает — он жив. Он ищет её. Дверь распахнулась без стука. Скэриэл ввалился внутрь, неся с собой запах шнапса, табака и холода. Его мундир был расстёгнут, галстук сбит набок, глаза — мутные, с расширенными зрачками. Он смотрел на Готье с выражением, которое тот никогда раньше не видел: не гнев, не холод, а что-то тёмное, голодное. — Ты думал, я не узнаю? — голос Скэриэла был низким, хриплым. — Ты думал, я не замечу, что ты передал письмо через Котийяра? Что весь штаб уже шепчется о том, как ты обвёл меня вокруг пальца? Готье медленно поднялся, убирая фотографию в карман. Его лицо оставалось спокойным, но внутри всё сжалось. — Ты сказал, что я могу написать ей. Ты разрешил. — Я разрешил — через моих курьеров! Через мою сеть! А ты выбрал Котийяра — предателя, двойного агента, который, возможно, уже передал твоё письмо партизанам! — Скэриэл шагнул вперёд, и Готье инстинктивно отступил к стене. — Теперь весь штаб знает. Джером ржёт в коридорах. Адъютанты перешёптываются: «Ах, наш оберст взял княжича, а княжич оказался хитрее!» Ты опозорил меня. Ты заслужил наказание. Готье встретил его взгляд. Он не дрожал, но его пальцы сжались в кулаки. — Ты не имеешь права. Я не твоя собственность. Скэриэл засмеялся — резко, с надрывом. — Не имею права? — Он приблизился, прижал Готье к стене, одной рукой схватив за воротник, другой — сжав его подбородок до хруста. — Ты забыл, кто ты? Ты пленный. Ты игрушка. Ты существуешь только потому, что я разрешил. И сегодня ты запомнишь своё место. Готье пытался вырваться, но Скэриэл был тяжелее, сильнее, и пьяная злость делала его почти неуправляемым. Он рванул мундир Готье — пуговицы разлетелись по полу. — Не смей! — Готье ударил его в грудь, но Скэриэл перехватил его запястья и заломал за спину, закрепив их своим тугим ремнём, прижимая к штукатурке. — Ты не будешь кричать, — прошептал он в ухо, обжигая дыханием. — Если ты издашь звук — я прикажу найти твою сестру и привести сюда. И она увидит, что ты такое на самом деле. Готье замер. Вся его борьба ушла в один миг. Он смотрел в стену, чувствуя, как руки Скэриэла срывают остатки одежды, как грубые пальцы впиваются в его бёдра, как его разворачивают лицом к стене. — Зачем тебе это? — выдавил Готье, голос его сел до шёпота. — Зачем тебе моё тело, если ты говорил о высоком? О символах? О будущем? Скэриэл тяжело дышал ему в затылок. — Потому что символы должны быть сломлены, чтобы стать податливыми. Ты — слишком горд. Я хочу видеть, как эта гордость умирает. Я хочу, чтобы ты знал: ты принадлежишь мне. Всё целиком. То, что произошло дальше, было жёстким и быстрым. Скэриэл не ждал, не ласкал, не давал возможности приноровиться — он просто брал. Готье впился ногтями в стену, оставляя царапины на побелке, сжимая зубы так, что на губах выступила кровь. Он не издал ни звука, зажав в зубах подушку. Только слёзы — непрошенные, гадкие — потекли по щекам, смешиваясь с потом и пылью. Готье чувствовал лишь рваные толчки глубоко внутрь. Из-за крови член Скэриэла проникал глубоко, но удовольствия не было ни капли. Когда всё закончилось, Скэриэл отступил. Он заправил гимнастёрку, поправил волосы, и покачнулся, опираясь на стену. Готье сполз на пол, не в силах стоять. В голове пусто. Грудь его была исцарапана, на бёдрах остались багровые следы пальцев. С внутренней стороны текла струйка крови. — Ты… прочитал моё письмо? — спросил Готье, глядя в пол. — Нет. Мне доложили. — Скэриэл вытер руку о платок, выбросил его на пол. — Но я знаю, что там было. Ты звал её. Ты искал её. Ты хотел сбежать. — Он усмехнулся и посмотрел вниз, на Готье, который не поднимал глаз. — Теперь ты знаешь, что бывает, когда ты считаешь себя умнее меня. Готье медленно поднялся. Каждое движение отдавалось болью в пояснице и тазу. Он прижал к себе рваный мундир, пытаясь прикрыться, но в глазах его уже не было слёз. Только пустота. — Теперь мы квиты? — спросил он без интонации. Скэриэл удивлённо поднял бровь. Эта реакция — не истерика, не мольба — была неожиданной. — Что ты имеешь в виду? — Ты показал, кто здесь сильнее. Я принял. Я не сломался. Ты это видишь. А если я не сломался — значит, я всё ещё ценен для тебя. Или ты хочешь убить меня прямо сейчас? Скэриэл замер. В его пьяном мозгу пронеслась мысль — а ведь мальчишка прав. Он не сдался. Он не умолял о пощаде. Он просто констатировал факт. — Ты — странное создание, — тихо сказал он, почти с восхищением. — Тебе больно, а ты стоишь. Тебе страшно, а ты говоришь. — Ты сам так захотел, — сказал Готье, поднимая с пола остатки одежды. — Ты хотел куклу. Ты её получил. Но кукла может быть колючей. Это я тебе обещаю. Он отвернулся, надел нижнюю рубашку — порванную, но хотя бы прикрывающую тело — и сел на кровать, спиной к Скэриэлу. — Я не могу уйти. У меня нет выбора. Но с этого момента я не боюсь тебя. Я презираю тебя. И эта ненависть — она будет меня греть быстрее, чем твоя печка. Скэриэл постоял несколько секунд, затем развернулся и вышел, не сказав ни слова. За дверью он прислонился к стене, закрыл глаза и выдохнул. Его руки дрожали. Он сделал то, чего никогда не делал — потерял контроль. И получил в ответ не сломленного врага, а врага с открытыми глазами. — Твою мать, — прошептал он. — Ты действительно — моя судьба.

***

Три часа спустя. Комната Готье. Он сидел на кровати, закутавшись в одеяло, хотя тело всё ещё трясло крупной дрожью. В животе будто дыра. Теперь он был испорчен немцем. Готье ощущал себя мусором. Для Скэриэла то Готье не первый, лишь очередная шлюха в постель, а Хитклифу психику надломили. На полу лежал разорванный мундир. На стене — свежие царапины от ногтей. Он не плакал. Он просто смотрел на серый рассвет за окном и думал о Габриэлле. О Гедеоне. О том, что они никогда не узнают, через что он прошёл. Но он поклялся себе, что если выживет, он расскажет. И на их свадьбе, или на их могилах, или где бы они ни встретились, он скажет им правду: «Я не сдался. Я выжил. Я ненавижу его. И я иду к вам.» А за стеной, в своём кабинете, Скэриэл сидел с бутылкой шнапса и смотрел на портрет Готье, который он сам же и нарисовал неделю назад. И чувствовал, что проиграл. — Ты сильнее, чем я думал, — прошептал он. — Но это меня не пугает. Так игра только интереснее.