Кровь и сталь

***

Лес. Плен. Дорога в ад. Габриэлла шла по лесу уже четвёртый день. Ветки хлестали по лицу, снег забивался в валенки, а карабин казался вдвое тяжелее обычного. Группа поредела — двое раненых умерли в пути, старшина деревни еле волок свои ноги, но держался. Мальчишка-разведчик шёл впереди, прокладывая путь. Они уже почти вышли к партизанскому лагерю, когда из снежной завесы вынырнули тени. Три немецких снегохода, на каждом — по двое автоматчиков. Они не стреляли — молча взяли в кольцо. — Стоять! — рявкнул один из них по-русски. — Руки вверх! Габриэлла подняла руки, но карабин не бросила. Смотреть ей было некуда — за спиной обрыв, справа и слева немцы. — Княжна Хитклиф? — спросил старший, подходя ближе. У него были светлые глаза и гнилые зубы. — Мы за вами, фройляйн. Скэриэл хочет вас видеть. — Я не поеду добровольно, — ответила она, и в голосе её прозвучало столько стали, что даже автоматчики на секунду замялись. Старший усмехнулся и сделал знак. Двое солдат подошли сзади, выбили карабин из рук, заломили за спину. Габриэлла дёрнулась, но сил было уже не осталось. — Свяжите, — приказал старший. — И в снегоход. Она не кричала. Не звала на помощь — кричать было некому. Только глаза — серо-голубые, как у брата — смотрели с ненавистью, которая не угасла даже когда ей завязали платок на рот.

***

Дорога. Лесная заимка. Немцы остановились на ночлег в брошенной лесной сторожке. Там было холодно, но они развели печь и привязали Габриэллу к стулу. Старший, которого звали Шульц, сидел напротив и пил из фляги. — Завтра будем в штабе, — сказал он. — Скэриэл будет доволен. Но в его взгляде было что-то другое — маслянистое, голодное. Он посмотрел на остальных двоих, и они переглянулись. Тёмный, молчаливый унтершарфюрер Мюллер и совсем молодой ефрейтор Беккер. — Мы ведь можем немного развлечься, — сказал Шульц, облизывая губы. — Пока она свежая. Скэриэл просил доставить живой. Он не сказал — в каком состоянии. Они подошли к ней. Габриэлла поняла всё раньше, чем они прикоснулись. Она попыталась вырваться, но верёвки врезались в запястья, и Мюллер просто прижал её голову к спинке стула. Силы были не равны, даже если Габриэллы сопротивлялась. Она одна, а этих трое. — Не рыпайся, — сказал он с акцентом. — Всё равно. То, что произошло дальше, длилось два часа. Шульц развязал ей руки, но только для того, чтобы снять одежду — аккуратно, чтобы не порвать, не оставить следов. Он снял с неё тулуп, потом свитер, потом нижнюю рубашку. На холодном воздухе её кожа покрылась гусиными пупырышками, но она не дрожала — только смотрела в потолок, считая балки. Первый вошёл Шульц. Он был грубым, жадным, толкался внутрь без подготовки, и Габриэлла закусила губу до крови, но не издала ни звука. Здесь, в этом аду, она потеряла невинность. Габриэлла смотрела в одну точку и думала о брате. О Готье, который наверняка сейчас тоже страдает. Она должна выдержать. Мюллер — второй — снял штаны и встал перед ней, приставил головку к её губам. — Открой рот, — приказал он. Она не открыла. Тогда он взял её за волосы, сжал челюсти и вставил член между губ, грубо, до рвотного рефлекса. Она кашлянула, но он продолжал, насаживая её на себя, пока она почти задыхалась. Беккер, молодой и нервный, стоял сзади и дрочил, глядя, как двое других трахают её одновременно. Шульц приказал ему взять её руку и заставить дрочить ему — свободную, ту, что не была привязана. Габриэлла послушно сжала пальцы вокруг его члена, чувствуя, как он пульсирует в ладони, и механически двигала кистью. Она отключила себя. Это был единственный способ выжить. Они менялись местами. Мюллер зашёл в вагину, пока Шульц брал её рот. Беккер кончил ей на живот, и Шульц размазал сперму по груди, смеясь. Затем они снова поменялись — Шульц в рот, Мюллер сзади, Беккер между её бёдер. Дважды они кончали внутрь — в рот и в вагину. Никто не использовал презерватив, никто не думал о последствиях. Габриэлла лишь очередная девчонка, которую они трахнули. Немцам не было дела залетит ли она. Когда они закончили, одежду вернули на место — аккуратно, без следов. Только внутри оставалось влажное, липкое, унизительное тепло. — Хорошая шлюха, — сказал Шульц, застёгивая шинель. — Скэриэл будет рад, что мы проверили её на прочность. Они оставили её привязанной к стулу до утра, только платок сняли с рта. Габриэлла сидела и смотрела на огонь в печи. Ни одна слеза не упала. Ни один стон не сорвался. Она повторяла про себя: «Я Габриэлла Хитклиф. Я княжна. Я не сломаюсь. Я встречу брата.» Она не знала, что через несколько часов её отвезут в Смоленск, в штаб Скэриэла, где её посадят в соседнюю комнату с Готье. Где они увидят друг друга — через стекло, через стены, через охрану. И где они оба будут носить внутри одно и то же — грязь, которую нельзя смыть, но можно пережить.

***

Утро. Смоленск. «Хорьх» остановился у штаба. Габриэллу вывели, держа за плечи. Она была бледной, молчаливой, и только глаза — всё те же серо-голубые — искали брата. Скэриэл вышел на крыльцо, посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло уважение. — Приведите её в мою комнату, — сказал он Шульцу. — И передайте Готье, что его сестра здесь. Пять минут спустя Готье стоял у двери, дрожа, не в силах войти. За дверью была Габриэлла. Та же челка, тот же нос, те же скулы. — Я не могу видеть её, — прошептал он. — Не после того, что я сделал. Но дверь открылась, и она шагнула к нему сама. И он упал перед ней на колени.