Кровь и сталь

***

Землянка. Двое против всего мира. Глухой, сырой запах земли, смешанный с дымом от буржуйки, заполнял всё пространство. Землянка была вырыта наспех — в промёрзшем суглинке, укреплённом почерневшими досками. Сверху, через перекрытие, то и дело доносились глухие толчки — где-то далеко, за несколько километров, шёл артиллерийский налёт. Или ответка. В этой войне уже не разбирали. Гедеон Хитклиф сидел на ящике из-под снарядов, согнувшись над своей рукой. Пальцы — обмороженные, с чёрными ногтями и потрескавшейся кожей на костяшках — были перепачканы йодом и какой-то мазью, которую Люмьер добыл у санитара. Он перевязывал их сам, неловко, зубами затягивая бинт, потому что левая рука почти не слушалась. — Дай сюда, — сказал Люмьер, садясь рядом на корточки. Он взял его кисть в свои ладони — тёплые, сухие, с длинными музыкальными пальцами, которые сейчас аккуратно расправляли марлю. — Сиди смирно. Гедеон не сопротивлялся. Он смотрел, как Люмьер перевязывает его, и впервые за день его челюсть чуть расслабилась. — Ты мог бы потерять пальцы, — сказал Люмьер негромко, не поднимая глаз. — Если бы мы не нашли ту избу с печкой, ты бы отморозил их до кости. И тогда кто бы командовал ротой? — Ты бы командовал, — хрипло ответил Гедеон. — Ты лучше меня разбираешься в тактике. Тебя бы слушались. Люмьер поднял на него глаза — и в них была такая смесь нежности и раздражения, что Гедеон невольно усмехнулся. — Я не хочу командовать, Гедеон. Я хочу, чтобы ты не убивался раньше времени. Ты нужен мне. Живой. С руками. С головой. — Он завязал последний узел и легонько сжал перевязанную кисть. — Готово. Гедеон перевёл дыхание. Потом не выдержал — наклонился и поцеловал Люмьера в висок, пахнущий дымом и потом. Слишком быстро, слишком отрывисто, но Люмьер понял. — Ты опять думал о них? — спросил он, усаживаясь рядом на тот же ящик, прижимаясь плечом к его плечу. — О Готье. О Габриэлле. — Гедеон опустил голову. — Я получил сводку вчера. Немцы взяли деревню в тридцати километрах от Смоленска. Среди пленных — аристократы. Имя Готье не значилось, но… — Он сглотнул. — Я не знаю, жив ли он. Или она. Я единственный, кто может их найти. Единственный, кто помнит, какие они. Отец неизвестно где, наверняка успел сбежать, мать мертва, связей нет. Если я не доберусь до них, никто не доберётся. Люмьер положил голову ему на плечо. — Ты не один. Ты забываешь об этом. Я с тобой. Я пошёл в эту часть только потому, что ты пошёл. Я стал твоим замом, чтобы нас не разлучили, когда прикажут перебрасывать людей. Ты думал, я это делаю ради карьеры? — Он усмехнулся. — Нет. Я делаю это ради того, чтобы быть рядом, когда ты сломаешься. И чтобы не дать тебе сломаться окончательно. Гедеон молчал, но его рука сама нашла ладонь Люмьера и сжала. Сильно, почти до боли. — Я боюсь, — прошептал он. — Я не боюсь пуль, не боюсь смерти. Я боюсь, что они уже мертвы. И я боюсь, что если мы пойдём на запад, я потеряю и тебя. А без вас обоих мне нечем дышать. Люмьер поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. В темноте землянки, при свете дрожащего огонька буржуйки, его лицо казалось вырезанным из меди — тёплым, живым, несгибаемым. — Ты не потеряешь меня, Гедеон. Я обещал. Я иду с тобой. Даже если вся рота полежит, даже если штаб прикажет стоять до последнего — я пойду за тобой. Ты — мой командир. И ты — мой дом. А дом я не бросаю. Гедеон обнял его — крепко, прижимая к груди. Люмьер уткнулся носом в его шею, и они так сидели, не двигаясь, пока где-то наверху не грохнул очередной разрыв. — Если они живы, — сказал Гедеон в макушку Люмьера, — я увезу их отсюда. И тебя. Мы найдём место, где нет войны. Будущее есть. Я не дам ему умереть. — Я знаю, — ответил Люмьер. — Поэтому я с тобой.

***

Ночь. Взрывы и тишина. Спать было невозможно. Снаряды падали где-то в двух километрах, но звук доносился так, будто били по крыше. Гедеон лежал на нарах, укрытый шинелью, и смотрел в потолок. Рядом, прижавшись к его боку, лежал Люмьер — его дыхание было спокойным, но он не спал. Он просто ждал, когда Гедеон заговорит. — Я помню, как в детстве, — начал Гедеон тихо, — мы с Готье сидели в библиотеке. Он читал, я рисовал. Габриэлла приносила чай, и мы пили его с мёдом. Она любила добавлять туда мяту. Готье морщился, но пил, потому что она просила. А я пил и молчал. — Что ты чувствовал тогда? — спросил Люмьер. — Я думал, что это будет вечно. Что война — что-то далёкое, из учебников. Что мы всегда будем вместе. — Он усмехнулся горько. — Теперь я понимаю, что у вечности был лимит. Люмьер приподнялся на локте и посмотрел на него. — Гедеон. Война не отнимает память. Они живы, пока ты их помнишь. И я помню их — через твои рассказы. Они уже не только твои. Они — наши. Гедеон посмотрел на него. В темноте глаза Люмьера казались двумя изумрудами — тёплыми, живыми, настоящими. — Ты прав, — прошептал он. — Они — наши. Он притянул Люмьера к себе, поцеловал — долго, глубоко, не отпуская. Люмьер ответил, и в этом поцелуе было всё: страх, боль, надежда, обещание. Они лежали в тесноте землянки, под грохот артиллерии, не замечая холода. — Если завтра нас отправят на запад, — сказал Люмьер, прерывая поцелуй, — мы пойдём вместе. И мы найдём их. Ты обещаешь мне? — Обещаю, — ответил Гедеон. — Клянусь. Они заснули в обнимку, и даже взрывы не могли разбудить их. Впервые за долгое время Гедеон не видел кошмаров. Ему снилась Габриэлла — живая, целая, с карабином в руках. И Готье — худой, бледный, но с той же усталой улыбкой.       Землянка была холодной, но внутри них горел огонь, который не мог погасить ни один снег.

***

Сон. Кошмар Гедеона, галлюцинации. Землянка погрузилась в тягучую, вязкую тьму. Буржуйка догорела, остывая, и лишь редкие угли тлели красными точками, отбрасывая на стены дрожащие тени. Сверху продолжали рваться снаряды, но здесь, внизу, звук был приглушённым, как будто война осталась где-то в другом мире. Гедеон спал. Вернее, он провалился в ту стадию между явью и сном, где сознание ещё цепляется за реальность, но подсознание уже вытаскивает самое страшное. Первый толчок — и он уже не в землянке. Он в гостиной, старой, ещё дореволюционной, с высокими окнами и лепниной на потолке. Свет лампы падает на паркет, на ковёр, на лицо матери. Грэйс Хитклиф — женщина с теми же серо-голубыми глазами, что и у всех её детей, и с золотыми волосами, уложенными в высокую причёску. Она выглядит молодой, почти юной, и улыбается ему. — Гедеон, ты пришёл, — говорит она. Голос её мягкий, как шёлк. — Я так ждала тебя. Он хочет ответить, но не может. Вместо этого он смотрит на её руки — и видит, что они в крови. Красное, алое, текущее по пальцам, капающее на паркет. — Мама… — выдавливает он, но голос срывается. — Тише, — говорит она, и улыбка не исчезает с её губ. — Не бойся. Это просто война. Война всегда забирает. Он подходит ближе, тянется к ней, но её тело начинает оседать, как тряпичная кукла. Он подхватывает её, чувствуя, как она холодеет в его руках. Она смотрит на него, глаза уже стеклянные, и шепчет: — Ты должен позаботиться о Габриэлле. Она маленькая. Она не понимает. Гедеон оглядывается. Из-за колонны, сжавшись в комочек, выглядывает маленькая Габриэлла — лет семи, в белом платье, с челкой, которая лезет ей в глаза. Она смотрит на мать, потом на него, и её губы дрожат. — Мама не встанет? — спрашивает она тонким голоском. — Почему она не встаёт? Гедеон сжимает зубы. Он хочет сказать ей правду — мама умерла, мамы больше нет, — но не может. Он опускается на колени, прижимая к себе мёртвую Грэйс, и тянет вторую руку к Габриэлле. — Всё хорошо, — говорит он, и голос его ломается. — Мама просто спит. Мы посидим с ней, подождём. Габриэлла подходит, трогает мать за плечо, но не плачет. Она просто смотрит на Гедеона и говорит: — Ты врёшь. Я знаю, что она умерла. Я видела. Картина смазывается. Но ощущение материнских рук не покидает тело.

***

Второй толчок. Теперь он не в гостиной, а в спальне. Та же мать, но в кровати, бледная, с синевой под глазами. Она кашляет — кровью. Чахотка, или воспаление, или что-то ещё, чего он не успел запомнить. Он сидит у её изголовья, держит её руку, чувствует, как вены пульсируют под его пальцами. — Гедеон, — шепчет она, — я уже не могу. Ты должен быть сильным. Ты — старший. Ты будешь заботиться о них. — Не уходи, — просит он, как ребёнок. — Я не справлюсь. Она улыбается, и её улыбка такая же, как у Габриэллы — солнечная, тёплая. — Справишься. Ты — моё солнышко. Всегда был. Ты — защита младших. Она закрывает глаза. Её рука расслабляется. Он чувствует, как жизнь уходит из неё — медленно, как песок через пальцы. И слышит за спиной всхлипы: Габриэлла стоит в дверях, держится за косяк. — Гедеон, она умерла? — спрашивает девочка. Он оборачивается, и в горле у него стоит ком. — Нет, — говорит он. — Она просто спит. Иди сюда, я покажу тебе. Габриэлла подходит, и он сажает её к себе на колени, показывая на мать. — Смотри, она улыбается. Значит, ей хорошо. Мы будем её помнить. И мы будем жить. Ради неё. Девочка не плачет. Она кивает, и в её глазах — та же сталь, что будет у неё на войне. Гедеон проснулся от того, что его трясло. Он лежал на нарах, весь в поту, и чувствовал, как сердце колотится о рёбра. Рядом, в темноте, шевельнулся Люмьер. — Гедеон? Ты кричал. — Голос его был спокойным, но настороженным. — Я… — Гедеон сел, провёл рукой по лицу. — Я видел мать. Опять. — Всё то же? — Да. Она умирает у меня на руках. И Габриэлла смотрит. Маленькая. С челкой. Каждый раз она умирает по-новому, но я всегда держу её. Я всегда успокаиваю Габриэллу. Он замолчал. Внезапно его пронзила мысль — холодная, ледяная, как вода в проруби. — Люмьер… я не помню, как мать умерла на самом деле. Тот сел, взял его за плечо. — Что значит «не помнишь»? — Я помню, что она умерла… Но я не помню — как. Чувство, будто я схожу с ума от этой войны. Не помню, где была Габриэлла. Не помню, что я говорил. В моих снах — это всегда одно и то же. Я держу её, она умирает, Габриэлла рядом. Но в реальности… — Он сглотнул. — Может быть, меня там не было. Может быть, меня не позвали. А может, я просто убежал, потому что не мог смотреть. И теперь мой мозг придумывает сценарий, где я всё же был, где я был сильным. Чтобы простить себя. Люмьер молчал. Он знал, что сейчас не нужны слова. Он просто придвинулся ближе, обнял Гедеона, прижимая его голову к своей груди. — Это неважно, — сказал он наконец. — Ты был с ней в своих снах. Ты был с Габриэллой. Ты был тем, кем должен был быть. А то, что ты забыл — это защита. Твоя голова уберегла тебя от того, что могло тебя уничтожить. Гедеон не ответил. Он сидел, чувствуя, как Люмьер гладит его по коротко стриженому затылку, и пытался вспомнить реальность. Грэйс Хитклиф умерла от пневмонии. Он узнал об этом через три дня, когда вернулся из военной академии. Он даже не успел на похороны. Габриэлла была с ней в последний момент — это она рассказывала ему потом, уже в слезах, уже почти взрослой. Та смерть сломала всех, заставила взрослеть быстрее. Уильям отдалился от детей после смерти Грэйс. Он не держал мать на руках. Его там не было. Но в его кошмарах он был. И он держал её, и успокаивал сестру, и был сильным. Потому что другого способа смотреть на свою жизнь у него не осталось. — Я никогда не прощу себе этого, — прошептал он в темноту. — Что я не приехал. Что я не был рядом. — Ты был молод, — ответил Люмьер. — Ты не мог знать. — Я должен был знать. Она была моей матерью. Люмьер взял его за подбородок, повернул к себе, заставил смотреть в глаза. — Гедеон. Слушай меня. Ты был рядом с ней, когда она умирала — в своих снах. Ты был рядом с Габриэллой. Ты делал всё, что мог. А теперь ты идёшь к ним, чтобы спасти их. И ты спасёшь. Потому что ты — Хитклиф. Потому что ты не сдаёшься. Гедеон смотрел на него долго, очень долго. Потом кивнул. — Ты прав. Я не сдамся. Он лёг обратно, и Люмьер устроился рядом, обнимая его за плечи. Сверху снова грохнул снаряд, но Гедеон больше не вздрогнул. Он смотрел в потолок и думал о матери. О её тёплых руках, о её улыбке, о том, как она называла его «солнышко». — Я помню тебя, — прошептал он в темноту. — Я помню. И я верну твоих детей домой. Клянусь. Он закрыл глаза, и в этот раз ему приснилось что-то светлое — Габриэлла и Готье, маленькие, бегающие по саду, и мать смеётся на веранде. Он видел это как будто со стороны, и чувствовал, что внутри него наконец-то отпускает. Настоящее прошлое было стёрто. Но он создал новое, где он был рядом. И этого было достаточно, чтобы жить.