Кровь и сталь

***

Готье. Стекло и сталь. Он стоял на коленях перед дверью, не в силах переступить порог. Габриэлла была там — за тонкой дощатой перегородкой, живая, целая, но он знал, что она не та, что была раньше. Он чувствовал это — по запаху, по напряжению в воздухе, по тому, как она молчала, когда он упал на колени. — Встань, — сказала она. Голос её был сухим, без слёз, без дрожи. — Я не для того выживала, чтобы ты ползал передо мной. Он поднял голову. Она стояла в проёме двери, запахнувшись в чужую шинель, с этим проклятым каре, которое делало её ещё более колючей. Серо-голубые глаза смотрели на него с высоты её роста — она была всего на пару сантиметров ниже, но в этот момент казалась огромной. — Габриэлла, — выдавил он, — я не знал, что они… я думал, ты в лесу. Я думал, ты свободна. — Я была свободна. Четыре дня. — Она шагнула вперёд, и он поднялся, чувствуя, как дрожат колени. — Потом меня взяли. И привезли сюда. И теперь я здесь, с тобой. С братом, который, как говорят, стал любовником нашего общего тюремщика. Готье почувствовал, как у него перехватило дыхание. Слухи. Они дошли и до неё. — Это не так. Я не выбирал это. Он… он сделал это против моей воли. Это было наказание. За письмо, которое я передал через Котийяра. Габриэлла смотрела на него в упор. В её взгляде не было обвинения — только усталость, которую невозможно было описать словами. — Я знаю, — сказала она. — Мне рассказали. Не подробно, но достаточно. Шульц, который меня вёз, хвастался, что их оберст имеет своего мальчика и что ты не сопротивлялся. Но я не верю им. Я знаю тебя. Ты сопротивлялся бы, даже если бы это стоило тебе жизни. Готье хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он просто подошёл к ней и обнял — осторожно, боясь причинить боль. Она не отстранилась, но и не ответила на объятие. Она просто стояла, как каменная статуя, и он чувствовал, что между ними выросла стена. — Я найду способ вытащить тебя, — прошептал он в её волосы. — Я обещаю. — Не обещай того, чего не сможешь выполнить. — Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Мы здесь, пока Скэриэлу нужны символы. Когда он перестанет в нас нуждаться — нас расстреляют. Или обменяют. Или просто бросят умирать в снегу. Но мы не выберемся отсюда, пока он не решит отпустить нас. — Тогда я заставлю его отпустить нас. Габриэлла усмехнулась — той же усталой, горькой усмешкой, что и у него. — Как? Ты его игрушка, Готье. Ты не можешь заставить его ничего делать. Ты можешь только терпеть и ждать. И я буду терпеть. Я не сломалась в том лесу. Я не сломаюсь здесь. Она повернулась и ушла в комнату, закрыв за собой дверь. Готье остался в коридоре, прислонившись к стене, чувствуя, как внутри него всё переворачивается. Он ненавидел себя за то, что не смог её защитить. Он ненавидел Скэриэла за то, что он сделал с ними обоими. Он ненавидел эту войну, этот снег, эту проклятую жизнь, которая превратила его в тряпку. Но он знал: он должен быть сильным. Ради неё. Ради Габриэллы, которая была железной, даже когда должна была рассыпаться.

***

Два часа спустя. Кабинет Скэриэла. Готье стоял перед столом, не садясь, не поднимая глаз. Скэриэл смотрел на него с холодным любопытством, как на насекомое под стеклом. — Ты видел сестру. Теперь ты знаешь, что она жива. И что она в моей власти. — Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки. — Я мог бы использовать её, чтобы сломать тебя окончательно. Но я не буду. Вместо этого я хочу предложить тебе сделку. Готье медленно поднял взгляд. — Какую? — Ты перестанешь пытаться обмануть меня. Никаких писем через Котийяра. Никаких секретов. Ты будешь делать только то, что я скажу, и только так, как я скажу. И тогда я позволю тебе видеться с Габриэллой каждый день. Вы будете жить в соседних комнатах, я даже разрешу вам ужинать вместе. Под охраной, но вместе. Готье молчал. Он знал, что это ловушка. Что Скэриэл не даст им свободы. Но он также знал, что другого выбора нет. — И что ты хочешь взамен? — спросил он, чувствуя, как слова царапают горло. Скэриэл встал, обошёл стол и остановился прямо перед ним, так близко, что Готье чувствовал запах его одеколона. — Ты будешь моим, — сказал он тихо, почти ласково. — Не только телом. Душой. Я хочу, чтобы ты перестал ненавидеть меня. Чтобы ты принял это. Чтобы ты понял, что я делаю это ради твоего же блага. Готье сжал зубы. — Ты хочешь, чтобы я полюбил тебя? После всего? — Я хочу, чтобы ты перестал бороться. Потому что борьба убивает тебя быстрее, чем я. И я не хочу тебя терять. — Он взял Готье за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты — моя судьба. Я не отпущу тебя. Но я могу сделать твою жизнь легче, если ты позволишь. Готье смотрел в его глаза — холодные, серые, с какой-то странной искрой внутри. И впервые за долгое время он не видел в них зла. Только одиночество. — Ты даже не понимаешь, что ты делаешь, — прошептал он. — Ты думаешь, что владеешь мной. Но я — это не то, что можно взять. Я — это то, что можно только получить в подарок. А подарок нельзя требовать. Скэриэл замер. На его лице мелькнуло что-то — удивление, боль, гнев. — Тогда я буду ждать, — сказал он, отпуская его подбородок. — Я буду ждать, когда ты сам придёшь ко мне. Потому что я знаю: тебе некуда идти. И ты выберешь меня, потому что я — твой единственный шанс на выживание. Он отошёл к столу и махнул рукой. — Иди. Сегодня ты ужинаешь с сестрой. Завтра — ты работаешь. А послезавтра… мы посмотрим. Готье развернулся и вышел, не оглядываясь. Он шёл по коридору, чувствуя, как пульс стучит в висках, и думал о том, что Скэриэл прав. У него нет выхода. Но он не сдастся. Он будет ждать. Он будет терпеть. И он найдёт способ вытащить Габриэллу. Даже если это будет стоить ему жизни.

***

Вечер. Комната Габриэллы. Он вошёл с подносом — две миски жидкой каши, кусок чёрного хлеба и кружки с водой. Габриэлла сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела в окно на заснеженный двор. — Пришёл отчитываться? — спросила она, не поворачиваясь. — Я принёс ужин. Она повернулась и посмотрела на него, потом на еду. — Мы — князь и княжна. А едим как собаки, — усмехнулась она. — Забавно. — Мы живы, — ответил Готье, садясь напротив. — Это уже что-то. Они ели молча. Габриэлла не жаловалась, не плакала, не злилась. Она просто делала всё, что могла — жила. И Готье смотрел на неё и понимал: она сильнее его. Она сильнее всех, кого он знал. — Я не сломаюсь, — сказала она вдруг, как будто прочитав его мысли. — И ты не сломайся. Мы — Хитклифы. Мы не умираем в клетках. Готье кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мы не умрём, — ответил он. — Мы выживем. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он помнил с детства. — Конечно, выживем. У нас ещё есть брат, который нас ищет. Готье замер. Он не знал, что Гедеон жив. — Откуда ты знаешь? — Офицеры, что меня везли упоминали о нем. Значит жив. Я уверена, он нас ищет! Готье смотрел на сестру и чувствовал, как внутри него загорается искра. Там, за тысячи вёрст, в снегах, его старший брат идёт к ним. И это была единственная надежда. — Мы выживем, — повторил он. Они сидели в этой холодной комнате, вдвоём, и смотрели в окно, где снег валил всё сильнее. И ни один из них не знал, что завтра принесёт. Но они знали одно: они не сдадутся.