Кровь и сталь

***

Голод. Гнев. Игра без правил. Часовой не стал ждать. Он передал слова Габриэллы дословно — так, как она их сказала, с той же сталью в голосе. И уже через час Скэриэл стоял перед дверью её комнаты. Он вошёл без стука, в сопровождении Джерома. Габриэлла сидела на кровати, прямая, как струна, сжимая руками край матраса, чтобы не дрожать. — Ты угрожала мне, — сказал Скэриэл, закрывая за собой дверь. Его голос был спокоен — слишком спокоен. — Я не угрожала, я обещала. Если ты тронешь моего брата — я убью тебя. Я не умею лгать. Скэриэл медленно прошёлся по комнате, касаясь пальцами стены, как будто проверял штукатурку на прочность. — Ты смелая, Габриэлла. Как и твой брат. Но смелость в этой ситуации — не добродетель. Это глупость. Ты думаешь, что слова имеют значение? Что я испугаюсь угрозы от девчонки, которая сидит в клетке? — Он остановился напротив неё и посмотрел сверху вниз. — Сегодня ты не получишь еды. Завтра тоже, если не извинишься. Габриэлла подняла на него глаза. В них была та же сталь, что и у Готье на первом допросе. — Я не извинюсь. Даже если сдохну. Скэриэл усмехнулся, развернулся и вышел. Дверь закрылась с лязгом засова. Она осталась одна. С холодом, с пустотой и с ненавистью, которая закипала у неё в груди, сменяясь голодом.

***

Первый день без еды. Габриэлла сидела на полу, привалившись к холодной стене. Желудок сводило от голода, но она не подавала виду. Она смотрела в окно, на серое небо, и думала о братьях. Гедеон — там, в снегу, с ротой. Готье — здесь, в этой проклятой клетке, под наркотиком. — Я не сдамся, — повторяла она шёпотом, как мантру. — Я Хитклиф. Мы не сдаёмся. Она попыталась вспомнить вкус каши, которую ела в лесу. Вспомнила горячий чай из сосновых иголок. Вспомнила, как Кузьмич подшучивал над ней, пока она перевязывала раненых. Это помогало — она переключалась, уходила в прошлое, где было тепло и где были люди, которые верили в неё. Но голод возвращался. Желудок сжимался, во рту пересыхало, и она чувствовала, как слабеют мышцы. К вечеру вошёл охранник с кружкой воды. Поставил на пол, не глядя на неё. — Пей. Оберст разрешил воду. Еду — нет. Габриэлла взяла кружку, сделала глоток и заставила себя отпить половину, хотя хотелось выпить всё до дна. Она знала: вода — это жизнь. Холодная, мутная, но жизнь. Она легла на кровать, свернувшись калачиком, и провалилась в беспокойный сон. Ей снилась мать. Грэйс Хитклиф стояла в саду, держала в руках чашку с чаем и улыбалась. Габриэлла тянулась к ней, хотела сказать что-то важное — но просыпалась от собственного всхлипа.

***

Второй день без еды. Дыхание стало прерывистым. Руки дрожали, когда она пыталась застегнуть шинель. Она слышала, как за стеной стучат сапоги, как солдаты смеются где-то в коридоре, и этот звук раздражал её до зубовного скрежета. Она встала на колени у кровати и начала молиться — Богу, себе, всем, кто мог её услышать. — Только дайте мне дожить до встречи с братьями. Я не прошу счастья. Я прошу силы. Она не плакала. Она не могла позволить себе слёз — они забирали жидкость, которую нужно было беречь. В полдень пришёл Скэриэл. Он стоял в дверях, с папиросой в руке, и смотрел на неё с выражением любопытства. — Ты ещё держишься, — отметил он. — Я впечатлён. Но чем дольше ты голодаешь, тем слабее становишься. А слабая ты не сможешь защитить ни брата, ни себя. Тебе это нужно? Габриэлла не отвечала. Она смотрела в стену, перебирая в голове всё, что знала о нём. Он — манипулятор. Он хочет, чтобы она сдалась. Если она сдастся — он выиграет. — Ты можешь просто сказать «прости», — продолжил он. — Одно слово. И ты получишь еду. И свидание с братом. Подумай. Она повернула голову и посмотрела на него. В её взгляде была такая смесь презрения и усталости, что он на секунду отвёл глаза. — Я не прошу тебя любить меня, Габриэлла. Я прошу тебя признать, что ты была не права. Она усмехнулась — сухо, с надрывом. — Я была права. И я повторю это снова. Ты получил нас обоих, ты сломал Готье, ты держишь меня в голоде. Но ты не получишь моего уважения. Никогда. Скэриэл затушил папиросу о стену, развернулся и ушёл. Дверь снова закрылась, оставляя её одну. Голод туманил сознание, но ненависть яснела с каждой минутой.

***

Третий день. Галлюцинации. Она больше не могла вставать. Её тело отказывалось слушаться. Она лежала на кровати, глядя в потолок, и видела, как по нему ползут тени — лица матери, лица Кузьмича, лица Готье. Они шептали что-то, но она не разбирала слов. Когда дверь открылась, она уже почти не реагировала. Вошёл Скэриэл и сел на край кровати. Он наклонился к ней, и она почувствовала запах его одеколона — резкий, чуждый. — Ты почти умерла, — сказал он. — Ещё день, и я потерял бы тебя. А это не входит в мои планы. Она хотела сказать что-то едкое, но язык не слушался. Скэриэл достал из кармана маленький флакон и капнул несколько капель на губы Габриэллы. Она не сразу поняла, что это — нашатырь, но резкий запах привёл её в чувство. — Ты выжила. Твоя воля сильнее моего терпения. — Он убрал флакон и жестом велел охраннику внести поднос — каша, хлеб, вода. — Ешь, — сказал он. — Ты мне нужна живой. Для того, чтобы сломать тебя окончательно. Габриэлла медленно приподнялась на локтях. Её руки дрожали, но она взяла ложку и начала есть — медленно, через силу, не глядя на него. — Ты не сломаешь меня, — прошептала она между глотками. — Никогда. Скэриэл встал, поправил мундир. — Посмотрим, — сказал он и вышел. В коридоре он столкнулся с Джеромом. — Она сильная, — сказал тот. — Сильнее брата. — Знаю, — ответил Скэриэл, закуривая новую папиросу. — Поэтому я не буду ломать её голодом. Я использую брата. Когда Готье будет полностью под наркотиком — я приведу его к ней. И она увидит, как он улыбается мне. Как он обнимает меня. Как он называет меня «господином». Это сломает её быстрее любого голода. Джером кивнул. — Вы — дьявол, оберст. — Я — стратег, — поправил Скэриэл. — Иди. Подготовь Готье. Через три дня он навестит сестру. Он улыбнулся и ушёл в свой кабинет, оставляя за спиной запах табака и стали.

***

Ночь. Одиночный хищник. Габриэлла медленно приходила в себя. Каша, хлеб и вода вернули ей силы, но не до конца — тело ещё помнило трёхдневный голод, мышцы дрожали при каждом движении. Она сидела на кровати, поджав ноги под себя, и смотрела в стену, пытаясь не думать о том, что будет дальше. Она знала: Скэриэл не оставит её в покое. Он дал ей еду, но это была не милость — это была стратегия. Она была ему нужна живой, чтобы использовать против Готье. Часы пробили десять вечера. За окном выла метель. И вдруг в коридоре послышались шаги — тяжёлые, уверенные, не похожие на шаги часового. Дверь открылась без стука. На пороге стоял обершарфюрер Мюллер — тот самый, кто был в сторожке, один из троих, что насиловали её по дороге. Теперь он был один. Без Шульца, без Беккера. В его глазах горел холодный, расчётливый огонь. — Guten Abend, Fräulein, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Я слышал, тебя оставили без еды. Но я пришёл не с этим. Габриэлла инстинктивно отодвинулась к стене, но отступать было некуда. — Что тебе нужно? — Оберст сказал, что мне предоставлена свобода действий в отношении пленных. — Мюллер шагнул вперёд, расстёгивая шинель. — А ты — самая ценная пленная в этом крыле. Так что я решил провести с тобой вечер. Он говорил медленно, с вязким акцентом, и улыбался — той улыбкой, от которой у Габриэллы побежали мурашки по спине. — Только попробуй, — сказала она, сжимая в руках край одеяла. — Я убью тебя. — Нет, не убьёшь. Ты еле стоишь на ногах. И у тебя нет оружия. — Он подошёл вплотную, нависая над ней, и провёл пальцем по её щеке. — А я хочу насладиться моментом. Один. Без свидетелей. Без спешки. Габриэлла замахнулась, но он перехватил её руку, сжал запястье до хруста и резко толкнул на кровать. Она ударилась затылком о стену, мир поплыл перед глазами. — Не дергайся, — сказал он, прижимая её плечи к матрасу. — Будет хуже. То, что произошло дальше, длилось больше часа. Мюллер действовал методично, без спешки. Он снял с неё одежду — медленно, смакуя каждое движение, разглядывая её тело, покрытое синяками после прошлых раз. Он не связывал её — просто держал одной рукой за волосы, прижимая к кровати, и другой — раздвигая ей ноги. Габриэлла не кричала. Она закрыла глаза и отключилась — так, как научилась в сторожке. Она считала до ста, потом до двухсот, повторяя имена братьев. Гедеон. Готье. Гедеон. Готье. Они не давали ей провалиться в темноту. Мюллер вошёл в неё грубо, с первого раза, не давая ей привыкнуть. Он двигался ритмично, тяжело дыша ей в шею, и иногда шептал что-то по-немецки — она не разбирала слов, но интонация была грязной, животной. Он кончил внутрь и не вышел сразу — остался лежать на ней, тяжело дыша, пока его член не начал опадать. Затем он перевернул её на живот и взял сзади — снова грубо, без подготовки, используя остатки смазки от прошлого раза. Она уткнулась лицом в подушку, вдыхая запах пыли и пота, и считала до трёхсот. — Ты слышишь меня? — спросил он, прижимая её голову к матрасу. — Ты теперь моя. Поняла? Я буду приходить к тебе. Каждую ночь. Он кончил во второй раз, вышел из неё, и начал одеваться — не спеша, поправляя ремень, застёгивая воротник. Габриэлла лежала, свернувшись калачиком, сжимая колени, и смотрела в стену. — Завтра я приду снова, — сказал он, уже стоя у двери. — Ты будешь ждать меня. И будешь улыбаться. Иначе я расскажу оберсту, что ты звала меня сама. И он отдаст тебя всему гарнизону. Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке. Габриэлла осталась одна. Она не плакала. Она просто смотрела в потолок, чувствуя, как слёзы катятся по вискам, но не издавая ни звука. Она знала: если она начнёт кричать, она сломается. А она не могла себе этого позволить.

***

Час спустя. Пришёл часовой. Он вошёл с кружкой воды и заметил, как она сидит, съёжившись, с красными глазами. — Мюллер был здесь? — спросил он. Она молчала. Он поставил воду на стол и вышел, не сказав больше ни слова. Габриэлла знала: он не поможет. Никто не поможет. Она была одна. Она взяла кружку, но пить не стала. Она просто смотрела на отражение своего лица в мутной воде — бледное, с подпалинами от подушки, с темнеющими кругами под глазами. — Ты должна жить, — прошептала она себе. — Ты должна выжить. Ради них. Она допила воду и легла на кровать, подтянув колени к груди. Она не спала — она ждала. Ждала, когда придёт утро. Ждала, когда вернётся Готье. Ждала, когда наступит конец. Но конец не наступал. И она продолжала ждать. А часовой понял, что Габриэллу никто не защищает, так что и сам скоро воспользуется девчонкой. Товарищи сказали она огонь в постели.

***

Утро. Комната Готье. Он проснулся с головной болью, не помня, что было вчера. Порошок всё ещё действовал, делая его мысли вязкими и бесцветными. Он не знал, что его сестру снова насиловали. Он не знал, что она чуть не умерла от голода. Он просто смотрел в потолок, чувствуя, как внутри него пустота. Дверь открылась. Вошёл адъютант с подносом — кофе, бутерброды, таблетка. — Оберст велел вам принять это, — сказал он, протягивая таблетку. — От головной боли. Готье взял, проглотил, не думая. Через несколько минут мир снова начал плыть, но теперь это было приятно — тёплое, безболезненное. Он не знал, что его кормили наркотиком. Он не знал, что его сестра страдает. Он просто сидел и ждал, когда придёт Скэриэл, потому что тот был единственным, кто теперь казался ему реальным. И Скэриэл пришёл. Встал в дверях, улыбаясь. — У тебя сегодня будет свидание с сестрой, kleiner Prinz. Хочешь увидеть её? Готье кивнул — медленно, сонно. — Да, — прошептал он. — Хочу. Скэриэл подошёл, погладил его по голове, как ребёнка. — Тогда пойдём. Я обещал тебе встречу. Помни: ты должен улыбаться ей. Показывать, что ты счастлив. Что я забочусь о тебе. Готье кивнул снова. — Я буду улыбаться, — сказал он. И Скэриэл повёл его по коридору, зная, что встреча станет очередной пыткой для его маленького принца. И для его принцессы. Но он не чувствовал вины. Он чувствовал только власть.