Кровь и сталь

***

Свидание. Улыбка под наркотиком. Разбитое зеркало. Готье шёл по коридору, чувствуя, как его ноги передвигаются сами по себе. Внутри была вата — тёплая, уютная, не требующая ни мыслей, ни чувств. Он знал, что идёт к сестре, но эта мысль не вызывала у него эмоций. Просто факт. Как то, что снег — белый, а стены — серые. Скэриэл шёл рядом, положив руку ему на плечо — собственнически, но мягко. — Ты готов, kleiner Prinz? — спросил он, наклоняясь к уху. — Да, — ответил Готье без запинки. Голос его был ровным, почти безжизненным. Они остановились у двери. Скэриэл кивнул охраннику, и тот отпер замок. — Входи, — сказал он, открывая дверь. — Я подожду здесь. Ты помнишь, что я сказал? — Улыбаться, — ответил Готье. — Быть счастливым. — Умница. Готье переступил порог. Комната Габриэллы была почти такой же, как его — кровать, стол, лампа, решётка на окне. Но она была пустой, холодной, и в воздухе витал запах пота и чего-то кислого — остатки страха, который не мог выветриться. Габриэлла сидела на кровати, поджав ноги к груди, укрытая шинелью. Увидев брата, она вздрогнула и встала, но тут же замерла — потому что увидела его глаза. Пустые. Улыбающиеся. — Готье… — выдохнула она. — Готье, что с тобой? Он подошёл к ней, остановился в шаге и улыбнулся — той улыбкой, которую Скэриэл приказал ему показывать. Широкой, тёплой, совершенно не свойственной ему. — Я скучал по тебе, — сказал он, и голос звучал мягко, почти ласково. — Как ты себя чувствуешь? Габриэлла отшатнулась, как от удара. — Готье, что они с тобой сделали? Ты… ты выглядишь как… — Как счастливый человек, — перебил он. — Скэриэл заботится обо мне. Он даёт мне всё, что нужно. Ты не должна волноваться. Габриэлла сжала кулаки. В груди у неё поднялась ярость — такая сильная, что она едва удержалась, чтобы не закричать. — Это он тебя так научил, да? Ты под наркотиками! Готье, ты не понимаешь, что говоришь! Она шагнула к нему, схватила за плечи, заглядывая в глаза. Но там не было ни страха, ни узнавания — только пустота и механическая улыбка. — Он обещал, что ты будешь в безопасности, если я буду улыбаться, — сказал Готье, не отводя взгляда. — Ты ведь в безопасности? Тебя не трогают? Габриэлла замерла. Она хотела сказать правду. Рассказать ему о Мюллере, о голоде, о каждом унижении. Но она смотрела в его глаза — такие же, как у неё, но пустые — и понимала, что правда убьёт его быстрее, чем наркотик. — Да, я в безопасности, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я в порядке. Ты… ты тоже будь в порядке, Готье. Пожалуйста. Он кивнул — сонно, послушно. — Я рад, — сказал он. — Ты моя сестра. Я люблю тебя. Эти слова, сказанные с той же механической улыбкой, разорвали ей сердце. Она притянула его к себе, обняла, чувствуя, как он напряжён и холоден. — Я люблю тебя, — прошептала она в его плечо. — Я вытащу тебя. Клянусь. Но он не ответил. Он просто стоял, давая ей себя обнять, и улыбался в пустоту. За дверью Скэриэл слушал каждое слово. Он улыбнулся, когда услышал, как Габриэлла дрожит. И когда Готье сказал, что любит её. Он постучал костяшками пальцев в дверь. — Время вышло, kleiner Prinz. Идём. Готье мягко отстранился от сестры. — Я должен идти. Скэриэл ждёт. — Он повернулся, шагнул к двери, но на пороге остановился, обернулся и посмотрел на Габриэллу — и на секунду его взгляд прояснился. В нём мелькнула боль, узнавание, отчаяние. — Габриэлла… — прошептал он, но дверь уже открылась, и он снова стал пустым. Он вышел в коридор, и Скэриэл взял его за плечо, уводя прочь. Габриэлла осталась одна, стоять посреди комнаты, и чувствовать, как рушится последняя опора. Она не плакала. Она не кричала. Она просто села на пол, прислонившись спиной к стене, и смотрела на дверь, за которой исчез её брат. — Я вытащу тебя, — повторила она. — Даже если придётся сжечь весь этот город.

***

Кабинет Скэриэла. Час спустя. Готье сидел в кресле, глядя в пол. Порошок ещё действовал, но где-то на задворках сознания ворочалась боль — та самая, что пробилась через пустоту на секунду у двери. Скэриэл стоял у окна, курил и смотрел на заснеженный двор. — Ты был хорош, — сказал он, не оборачиваясь. — Она поверила, что ты счастлив. Это сделает её слабее. Она будет меньше бороться. Готье поднял голову. В его глазах мелькнула искра — слабая, почти угасшая. — Ты обещал не трогать её, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не трогал. Я накормил её, когда она голодала. Я дал ей воды. Я позволил тебе увидеться. — Скэриэл обернулся и посмотрел на него с лёгкой усмешкой. — Я выполнил все свои обещания. А что сделала она? Она угрожала мне. И я её простил. Готье молчал. Мысли путались, но где-то внутри он знал — что-то не так. Габриэлла была бледнее, чем обычно. В её глазах стояла боль, которую она не могла скрыть. — Что ты с ней сделал? — прошептал он. — Ничего. Абсолютно ничего. — Скэриэл подошёл к нему, положил руку на плечо. — Ты должен доверять мне. Я забочусь о вас обоих. Ты же видишь, как я хорошо к тебе отношусь. Тебе дают лучшую комнату, лучшую еду. Ты даже не прикован к стене. Ты свободен, насколько это возможно. Готье смотрел в его глаза, и где-то глубоко, под слоем наркотической апатии, в нём закипала ненависть. Но он не мог выразить её — слова не складывались, чувства не пробивались. — Я устал, — сказал он. — Можно мне лечь? — Конечно, mein Prinz. Иди. Завтра я приду снова. Готье встал, медленно, неуверенно, и пошёл к двери. У порога он остановился и спросил, не оборачиваясь: — Ты когда-нибудь отпустишь нас? Скэриэл задумался на секунду, потом усмехнулся. — Когда война закончится. Когда ты перестанешь ненавидеть меня. Когда я буду уверен, что ты никогда не уйдёшь. — Он помолчал. — Возможно, никогда. Готье вышел и побрёл по коридору, чувствуя, как стены смыкаются вокруг него. Он знал, что должен что-то делать, но его тело и мозг отказывались повиноваться. Он вошёл в свою комнату, лёг на кровать и смотрел в потолок, пока слёзы медленно текли по щекам — беззвучно, без судорожных вздохов. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Я слаб.

***

В тот же вечер. Комната Габриэллы. Она сидела на кровати, сложив руки на коленях, и ждала. Её тело ныло от недавнего насилия Мюллера, но она отказывалась чувствовать боль. Она прокручивала в голове разговор с братом, пытаясь найти в его глазах проблеск настоящего Готье. Она нашла его. На секунду. У двери. «Габриэлла…» — он сказал это так, как будто очнулся от долгого сна. Она знала: он всё ещё там, внутри, за этой наркотической стеной. И если она сможет докричаться до него, если она сможет дать ему причину бороться — он очнётся. Она встала, подошла к столу и взяла клочок бумаги, который остался от упаковки хлеба. Она написала несколько слов: «Готье. Я здесь. Жди. Я найду способ. Твой брат Гедеон идёт. Не сдавайся. Г.» Она свернула записку в крошечный комок и сунула под подушку. Может быть, завтра она найдёт способ передать её. Может быть, он придёт снова. Она легла на кровать и закрыла глаза. Мюллер не пришёл сегодня. Возможно, у него была другая работа. Возможно, он ждал, когда она ослабнет. Но она не собиралась ослабевать. Где-то на фронте, в сотнях километров, Гедеон Хитклиф вёл свою роту через заснеженный лес, и его сердце билось в такт с сердцем сестры. А в штабе, в самой дальней комнате, Готье лежал неподвижно и ждал, когда утро придёт с новой дозой. Игра продолжалась.