Кровь и сталь

***

Утро. Тело. Лужа. Осколки себя. Готье открыл глаза, и первое, что он почувствовал, — боль. Она была везде: в мышцах, в суставах, в голове, которая раскалывалась, как перезревший плод. Во рту — металлический привкус, сухость и горечь. Он попытался пошевелить рукой, и его пронзила острая вспышка в пояснице. Он приподнялся на локтях, и мир качнулся. Комната поплыла, стены сжались, и только когда он опустил глаза вниз, реальность ударила его с новой силой. Под ним была лужа. Вязкая, белая, ещё тёплая. Она растеклась по простыне, пропитала матрас, запачкала край шинели, которую он натянул на себя перед сном. Сперма. Чужая. И своя — он не мог понять. Его тело ныло так, будто его использовали всю ночь. Готье застыл. Сердце забилось где-то в горле, в висках запульсировала кровь. Он смотрел на эту лужу, пытаясь вспомнить, что было прошлой ночью. Пустота. Только тёплая, липкая темнота, в которую он провалился после визита Скэриэла. И вдруг — обрывки. Тяжёлое дыхание над ухом. Руки, сжимающие его бёдра. Чей-то хриплый шёпот: «Du bist so schön, mein Prinz…» (Ты такой красивый, мой принц…) И он, Готье, не сопротивляющийся. Лежащий. Принимающий. Даже — тихо стонущий, потому что тело реагировало, даже когда сознание было выключено. Он отбросил шинель и увидел своё тело. Синяки на внутренней стороне бёдер, засосы на шее, царапины на груди, следы пальцев на талии. Там, где кто-то сжимал его так сильно, что остались багровые пятна. Готье сжал зубы, зажмурился и попытался не закричать. Он знал: если он издаст хоть звук, он сломается. Он сядет на пол, уткнётся лицом в эту грязную, мокрую простыню и будет плакать, пока не потеряет сознание. Но он не мог позволить себе этого. Не здесь. Не сейчас. Он поднялся, пошатываясь, и пошёл к столу, где стоял кувшин с водой. Он вылил всю воду на себя — холодную, жёсткую, ледяную. Тело задергалось в судороге, но он не остановился. Он тер себя ладонями, смывая вязкую липкость, пока кожа не покраснела до боли. — Ты — не это, — прошептал он, глядя на своё отражение в мутной поверхности кувшина. — Ты — не это. Но отражение смотрело на него чужими глазами — серыми, тусклыми, с подпалинами от недосыпа.

***

Коридор. Встреча с адъютантом. Он вышел из комнаты, натянув на себя чистую рубашку и шинель, которую сменил вчера. Адъютант ждал его с подносом. — Завтрак, — сказал он, протягивая кружку кофе. — Оберст велел вам выпить. Это поможет от головной боли. Готье взял кружку, поднёс к носу и понял: тот же запах. Лёгкая металлическая нота, приторная, почти незаметная. Порошок. Он снова был там. Он сжал кружку так, что побелели костяшки. — Я не буду это пить, — сказал он. Адъютант удивлённо поднял бровь: — Но оберст сказал… — Я сказал — не буду, — повторил Готье, и голос его дрогнул, но не от страха — от ярости. — Передайте ему, что я не могу пить кофе. Мне плохо. Адъютант забрал кружку и ушёл, оставляя его одного в коридоре. Готье знал: теперь Скэриэл придёт сам. Он не простит отказа. Но он также знал, что если он выпьет эту дрянь ещё раз, он окончательно потеряет себя. И тогда сестра останется одна.

***

Кабинет Скэриэла. Через час. Скэриэл не заставил себя ждать. Он вошёл в комнату Готье, как всегда — без стука, с папиросой в руке, с этой своей вечной усмешкой. — Мне сказали, ты отказался от завтрака. — Я сказал, что мне плохо, — ответил Готье, сидя на кровати и глядя в стену. — Ты знаешь, почему. — Знаю. — Скэриэл сел напротив, закинул ногу на ногу. — Ты догадался о порошке. И теперь ты решил, что будешь бороться. — Он выпустил кольцо дыма. — Это похвально, kleiner Prinz. Но бесполезно. Готье повернул голову и посмотрел на него. Его глаза горели — не тусклой болью, а настоящим огнём. — Что ты делал со мной прошлой ночью? Скэриэл затянулся, не торопясь с ответом. — Я занимался с тобой любовью, — сказал он спокойно. — Ты был очень послушным. Ты называл меня по имени, ты обнимал меня, ты просил не уходить. Я не знал, что ты такой нежный, mein Prinz. Ты мне это нравится. Готье побледнел, но не отвёл взгляда. — Ты изнасиловал меня. Опять. — Я дал тебе то, чего ты хотел. Ты не сопротивлялся. Ты не кричал. Ты даже не плакал. Ты просто лежал и принимал, и твоё тело было горячим и живым. — Скэриэл наклонился вперёд. — Ты хочешь знать, почему? Потому что твоё тело запомнило удовольствие, даже когда твой разум был выключен. Ты — животное, Готье. Как и все мы. И животное хочет выжить. Хочет тепла. Хочет близости. Это я тебе даю. Готье смотрел на него, чувствуя, как ненависть захлёстывает его, как горло сжимается от крика, который он не мог выпустить. — Ты — монстр, — прошептал он. — Я — твой хозяин, — поправил Скэриэл. — И ты это примешь. Рано или поздно. Он встал, поправил мундир. — Сегодня у тебя будет новый кофе. С меньшей дозой. Чтобы ты мог думать, но не мог бунтовать. Иди в столовую. Тебя ждут. Он вышел, оставляя дверь открытой. Готье сидел, чувствуя, как всё тело дрожит — от слабости, от голода, от ярости. Он знал, что Скэриэл прав: он не может бунтовать. Не сейчас. Но он также знал, что должен найти способ. Должен дотянуться до Габриэллы. Должен дождаться Гедеона. Он встал, пошёл в столовую, и, когда перед ним поставили тарелку каши и кружку кофе, он выпил кофе до дна. Потому что он знал: он должен сохранить силы. Даже если ценой будет его сознание. — Я выживу, — прошептал он, глядя на ложку в своей дрожащей руке. — Я выживу ради неё. И где-то в глубине его разума, под слоями наркотической покорности, искра ненависти продолжала тлеть. Она ждала своего часа.

***

Возбудитель. Животный инстинкт. Падение. Готье выпил кофе до дна. Горячий, горький, с тем же неуловимым металлическим привкусом, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — сладковатое, почти цветочное. Он почувствовал это на языке, но не придал значения. Он был слишком голоден, слишком слаб, чтобы разбирать оттенки. Первые пять минут ничего не происходило. Он ел кашу, чувствуя, как желудок наполняется теплом, как дрожь в руках постепенно утихает. Он почти расслабился. Почти поверил, что сегодня будет нормальный день. Потом в груди что-то вспыхнуло. Сначала лёгкое тепло, разливающееся по венам. Потом — пульсация, которая поднималась от низа живота вверх, проникая в каждую клетку. Сердце забилось быстрее, дыхание стало частым и поверхностным. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, как его пальцы начинают дрожать — не от холода, а от странного, нарастающего возбуждения. — Что… — прошептал он, пытаясь встать, но тело не слушалось. Он прилип к стулу, сжимая край стола так, что побелели костяшки. Он вдруг вспомнил прикосновения Скэриэла. Те самые, от которых его тошнило всего час назад. Теперь они всплывали в сознании не как отвращение, а как что-то тёплое, нужное, почти желанное. — Нет… — выдавил он, тряся головой, прогоняя видения. — Нет… Но тело уже не слушалось разума. Кожа горела под рубашкой, соски затвердели от малейшего прикосновения ткани. Он чувствовал, как влага выступает на лбу, как его член набухает и упирается в шинель — болезненно, настойчиво, требуя разрядки. Он встал и пошатнулся. Перед глазами плыли красные пятна, а в ушах пульсировал собственный голос, который шептал: «Скэриэл… где Скэриэл… мне нужно к нему…» Он сделал шаг, потом ещё один, отталкиваясь от стены, и вышел в коридор. Охранник у двери что-то сказал, но Готье не слышал слов — только голос, который звал его из кабинета. — Оберст… где оберст? — хрипло спросил он. — В кабинете, — ответил охранник, удивлённо глядя на его пылающее лицо и блуждающий взгляд. Готье пошёл по коридору, чувствуя, как его тело живёт своей жизнью. Каждый шаг отдавался болезненным удовольствием в паху. Он почти бежал, толкнул дверь кабинета и вошёл без стука. Скэриэл сидел за столом, читал бумаги. Он поднял голову, и на его лице мелькнуло удовлетворение. — Ты пришёл, — сказал он, не скрывая торжества. Готье остановился в двух шагах от стола, тяжело дыша. Его глаза были расширены, зрачки черны и огромны. Руки дрожали, пальцы сжимались и разжимались, как будто он искал, за что ухватиться. — Я… — начал он, но слова застряли в горле. Он чувствовал, как его тело тянется к Скэриэлу, как его ноги делают шаг вперёд без его участия. — Тебе плохо, kleiner Prinz? — спросил Скэриэл с деланным сочувствием. — Может быть, я могу тебе помочь? Он встал, обошёл стол и остановился перед Готье. Тот поднял на него взгляд — и в этом взгляде не было ни ненависти, ни страха. Там была только потребность. Животная, всепоглощающая потребность. — Прикоснись ко мне, — прошептал Готье, и голос его дрожал. — Пожалуйста… я не могу… я хочу… Скэриэл взял его за подбородок, и Готье прильнул к его ладони, закрыв глаза, тихо застонав от прикосновения. — Что с тобой сделали? — спросил он, хотя знал ответ. — Не знаю… — выдавил Готье. — Всё горит… мне нужно… я хочу тебя… пожалуйста… Скэриэл улыбнулся, погладил его по щеке, и Готье вжался в его руку, как котёнок, ищущий тепло. — Ты уверен, что хочешь этого? Ты же говорил, что я монстр. Что я тебя насилую. — Я лгал, — проговорил Готье, не открывая глаз. — Я хочу тебя. Я всегда хотел. Пожалуйста… возьми меня… Скэриэл провёл рукой по его шее, по ключице, спустился к груди, и Готье выгнулся, всхлипывая от одного прикосновения. Его тело было полностью во власти возбудителя, и он не мог контролировать ничего. — Раздевайся, — приказал Скэриэл, отходя на шаг. Готье начал срывать с себя одежду — не стесняясь, не думая, просто подчиняясь команде. Рубашка упала на пол, шинель последовала за ней. Он стоял перед Скэриэлом обнажённым, дрожащим, возбуждённым до боли. — Иди сюда, — сказал Скэриэл, садясь в кресло и раздвигая ноги. Готье подошёл, опустился на колени между его ног и начал расстёгивать брюки. Его руки дрожали, но он справлялся, торопясь, как будто от этого зависела его жизнь. Когда член Скэриэла освободился от ткани, Готье взял его в рот, почти не дыша, заглатывая как можно глубже. Скэриэл откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и позволил себе наслаждаться моментом. Готье сосал жадно, настойчиво, постанывая от того, что его собственное возбуждение не находило выхода. — Хорошо, — прошептал он, гладя Готье по голове. — Очень хорошо, mein Prinz. Ты делаешь успехи. Готье не ответил — он просто продолжал, двигаясь вверх-вниз, чувствуя, как его собственная плоть пульсирует в такт движениям. Член перекрывал кислород, Хитклиф почти задыхался от смеси слюны и спермы. Когда Скэриэл кончил ему в рот, Готье проглотил, не задумываясь, и тут же поднял глаза, умоляя о большем. — Ещё… — прошептал он. — Пожалуйста… я не могу остановиться… Скэриэл улыбнулся, взял его за волосы, поднял на ноги и развернул лицом к столу. — Тогда я помогу тебе, — сказал он, прижимая Готье к столешнице. — Ты будешь помнить эту ночь, kleiner Prinz. Ты будешь помнить, как сам просил меня об этом. И он вошёл в него без подготовки, снова, и Готье закричал — не от боли, а от смеси чувств, которые раздирали его изнутри.

***

Утро. Снова. Готье проснулся на кровати в своей комнате. Он был один. Его тело было чистым, но он знал, что это не сон. Каждая мышца ныла, каждое движение отзывалось болью, и внутри него, глубоко, горело унижение. Он помнил всё. Как он сам пришёл к Скэриэлу. Как умолял его. Как он сам взял его член в рот, как сам просил, как кричал, когда тот брал его жёстко и грубо. Он сел на кровати, обхватил себя руками, и впервые за долгое время позволил себе заплакать — тихо, беззвучно, заливая подушку слезами, которых он не мог больше сдерживать. — Я не хотел этого, — шептал он. — Я не хотел… Но он знал: его тело хотело. Его тело предало его. И где-то за стеной, в своём кабинете, Скэриэл курил и смотрел в потолок, чувствуя, как его победа была сладкой, как первый глоток шнапса после долгого боя. — Ты мой, — прошептал он. — Окончательно. И он был прав.