Кровь и сталь

***

Утро. Трещина. Попытка собрать себя. Готье не спал. Он сидел на кровати, прижимая колени к груди, и смотрел в одну точку на стене. Внутри было пусто. Не боль, не стыд, не гнев — просто пустота, как будто кто-то выскреб всё, что составляло его личность, и оставил только оболочку. Вчерашняя ночь стояла перед глазами в мельчайших деталях. Его собственные руки, тянущиеся к Скэриэлу. Его голос, умоляющий о прикосновении. Его тело, откликающееся на каждое движение хищника. Он сжимал зубы, пытаясь вытеснить эти образы, но они возвращались снова и снова. — Я не хотел этого, — прошептал он в пустоту. — Это не я. Но голос внутри шептал: Это был ты. Твоё тело. Твой рот. Твой голос. Ты хотел этого. Он встал, подошёл к кувшину с водой и плеснул себе в лицо. Холодная вода обожгла кожу, но не принесла ясности. Он посмотрел в отражение в мутной поверхности — бледное лицо, красные глаза, тонкая шея с засосами, которые не скрывал даже воротник. — Габриэлла, — вдруг сказал он вслух. — Мне нужно увидеть Габриэллу. Он не знал, что скажет ей. Он не знал, сможет ли смотреть ей в глаза после того, что сделал. Но он знал, что если он останется один в этой комнате ещё на час, он сойдёт с ума. Он оделся, вышел в коридор и обратился к охраннику: — Я хочу видеть сестру. — Без приказа оберста нельзя, — ответил тот. — Тогда передайте оберсту, что я прошу. Скажите, что я… — Он запнулся. — Скажите, что я хочу поговорить с ней. Это важно. Охранник ушёл. Готье стоял и ждал, прислонившись к холодной стене, чувствуя, как его тело дрожит от слабости и напряжения. Через десять минут пришёл адъютант. — Оберст разрешает. Пять минут. Вы будете под наблюдением. Готье кивнул и пошёл по коридору. Он шёл медленно, потому что каждое движение отдавалось болью в пояснице и мышцах. Он знал, что охранник видит, как он хромает. Но ему было всё равно.

***

Комната Габриэллы. Встреча. Дверь открылась. Габриэлла сидела на кровати, прижав колени к груди. Увидев брата, она встала и сделала шаг навстречу — но остановилась, когда увидела его лицо. — Готье, — сказала она тихо. — Ты выглядишь… хуже. Он закрыл за собой дверь, хотя охранник остался в коридоре. Он подошёл к ней, остановился в шаге, но не обнял. — Я не знаю, зачем я пришёл, — сказал он, и голос его дрожал. — Я просто… я не могу больше быть один. Габриэлла смотрела на него, и в её глазах была такая боль, что он не мог выдержать её взгляда. — Что он сделал с тобой? — спросила она. Готье молчал. Слова застревали в горле. Как сказать сестре, что он сам пришёл к своему насильнику? Как сказать, что его тело предало его? — Он подсыпал мне что-то в кофе, — выдавил он наконец. — Я не мог контролировать себя. Я сам пошёл к нему. Я сам просил его… — Голос его сорвался. — Я не знаю, кто я теперь. Габриэлла шагнула к нему и взяла его за руки. Её пальцы были холодными, но она сжимала их сильно, почти до боли. — Слушай меня, — сказала она твёрдо. — Это не ты. Это наркотик. Это он. Ты — жертва. Ты не виноват. — Но я хотел этого! — вырвалось у него. — Я чувствовал, как моё тело хотело его! Я умолял его! Я кричал, когда он брал меня! Габриэлла сжала его руки ещё крепче. — Это — наркотик, Готье. Он заставил твоё тело реагировать. Но ты — не твоё тело. Ты — твой разум. И твой разум ненавидит его. Я знаю это. Я вижу это в твоих глазах. Ты всё ещё здесь. Ты всё ещё — ты. Готье смотрел на неё, и впервые за долгое время его глаза наполнились слезами — не от слабости, а от облегчения. Он упал перед ней на колени, положил голову ей на колени и заплакал — громко, навзрыд, как ребёнок. — Я не хочу больше жить, — прошептал он. — Я не могу. Габриэлла гладила его по голове, не переставая говорить. — Ты будешь жить. Ты выживешь. Мы выживем вместе. Гедеон идёт к нам. Я знаю это. Он спасёт нас. Ты должен продержаться. Ради меня. Ради него. Ради себя. Она не знала, правда ли это. Но она говорила это с такой уверенностью, что Готье почти поверил. Они сидели так, пока охранник не постучал в дверь. — Время вышло. Готье поднялся, вытер лицо рукавом и посмотрел на сестру. — Я вернусь, — сказал он. — Я обещаю. — Я буду ждать, — ответила она. Он вышел. Дверь закрылась, оставляя её одну. Габриэлла села на кровать и спрятала лицо в ладонях. — Гедеон, — прошептала она. — Пожалуйста. Приди быстрее.

***

Кабинет Скэриэла. Час спустя. Скэриэл слушал рапорт адъютанта о посещении Готье сестры и улыбался. — Они говорят о побеге, — сказал он. — Они надеются на брата, который идёт через фронт. Это наивно, но трогательно. Джером, стоявший у стены, покачал головой. — Разрешите спросить, оберст: зачем вы позволили ему видеться с ней? Это укрепляет их связь. — Именно так, — ответил Скэриэл, закуривая. — Чем крепче их связь, тем больнее будет её разорвать. Когда я решу разлучить их окончательно — или когда я решу сломать одного через другого, — боль будет максимальной. А я хочу, чтобы они страдали. Чтобы они ненавидели. Чтобы они помнили. — Он помолчал. — Это делает их интереснее. И полезнее. Джером кивнул, хотя не до конца понимал логику. — И что дальше? — Дальше мы дадим им ещё немного надежды. Пусть ждут своего брата. А когда он подойдёт ближе — мы покажем им, что он мёртв. Или что он предал их. И тогда они сломаются окончательно. Он выпустил струю дыма в потолок и улыбнулся. — А пока — скажите Мюллеру, что он может навестить Габриэллу сегодня вечером. Ей нужно напоминать, кто здесь хозяин. Джером вышел. Скэриэл остался один и смотрел на фотографию Готье, которую он держал в ящике стола. — Ты мой, kleiner Prinz, — прошептал он. — Ты всегда был моим. Теперь ты просто это знаешь.

***

Вечер. Комната Габриэллы. Она сидела в темноте, когда дверь открылась. Мюллер вошёл, закрыл за собой дверь, и улыбнулся. — Я скучал по тебе, Fräulein, — сказал он, снимая шинель. Габриэлла не ответила. Она смотрела в стену, чувствуя, как внутри неё нарастает пустота. — Сегодня я буду медленнее, — сказал он, подходя к ней. — Ты мне понравилась. Я хочу насладиться. Он положил руку ей на плечо, и она вздрогнула. — Не трогай меня, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты не в том положении, чтобы приказывать. Он повалил её на кровать, и она не сопротивлялась. Она не могла. Она смотрела в потолок, считала трещины, повторяла имена братьев. — Гедеон, — прошептала она, когда он вошёл в неё. — Готье. Она не плакала. Она просто ждала. Ждала утра. Ждала брата. Ждала конца. И где-то далеко, в снегах, Гедеон Хитклиф вёл свою роту через лес и чувствовал, что его сёстры и брата больше нет. Но он не останавливался. Он шёл. И он знал: он дойдёт.