Кровь и сталь

***

Новая ложь. Сломленный принц. Скэриэл сидел в своём кабинете, перебирая донесения с фронта. Его пальцы остановились на одном из листков — разведка сообщала об отступлении 12-й стрелковой дивизии, о потерях, о хаосе в рядах. Он пробежал глазами строки, пока не нашёл нужное: фамилия Хитклиф значилась в списке раненых, вывезенных в тыл. Он улыбнулся. Не радостно — холодно, расчётливо. — Джером, — позвал он. — Приведи Готье. Сейчас же. Через десять минут Готье стоял перед ним — бледный, с красными глазами, с дрожащими руками. Он не смотрел на Скэриэла, глядя в пол, в стену, куда угодно, только не в его глаза. — Я получил новости, — сказал Скэриэл, откидываясь на спинку кресла. — Твой брат Гедеон был в бою под Ржевом. Готье поднял голову. В его глазах мелькнула искра — страх, надежда, отчаяние. — Он… он жив? — Жив, — ответил Скэриэл, делая паузу. — Но тяжело ранен. Очень тяжело. Пуля в грудь. Он в плену. В одном из наших лазаретов. — Он взял папиросу, зажёг, не торопясь. — Я могу сделать так, чтобы он получил помощь. Или могу оставить его умирать в грязном бараке без лекарств. Это зависит от тебя. Готье сделал шаг вперёд, и его голос сорвался: — Ты лжёшь! Ты всегда лжёшь! — Я не лгу, kleiner Prinz. — Скэриэл протянул ему листок донесения. — Читай сам. «12-я стрелковая дивизия отброшена. Раненые эвакуированы. Среди них — старший лейтенант Хитклиф Г.». Это официальный документ. Готье взял бумагу, читал, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он узнал почерк немецкого офицера, печать, подпись. Это не было подделкой — по крайней мере, не до конца. — Он в немецком лазарете? — выдавил он. — Да. В тридцати километрах отсюда. — Скэриэл встал, подошёл к нему и встал за спиной, положив руки на плечи. — Он умирает, Готье. Ему нужна операция. Ему нужны лекарства. Всё это есть у меня. Но я не буду тратить ресурсы на врага, если его брат продолжает бунтовать. Готье сжал бумагу так, что она порвалась по краям. Он чувствовал, как внутри него всё рушится — последняя надежда, последняя опора. — Что ты хочешь? — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты перестал бороться. Окончательно. — Скэриэл наклонился и прошептал ему в ухо: — Ты станешь моим полностью. Не телом — уже нет. Душой. Ты будешь делать то, что я скажу, без вопросов. Ты будешь улыбаться мне, когда я вхожу. Ты будешь называть меня по имени. И ты будешь благодарить меня за каждую ласку. — Он помолчал. — Тогда твой брат получит помощь. И твоя сестра будет в безопасности. Готье стоял неподвижно. Слёзы текли по его щекам, но он не издавал ни звука. — Ты делаешь это специально, — прошептал он. — Ты ломаешь меня по кусочкам. — Я делаю тебя сильнее, — ответил Скэриэл. — Ты будешь благодарен мне, когда поймёшь, что я — единственный, кто может дать тебе то, что ты хочешь. Он развернул Готье к себе, взял за подбородок и заставил смотреть в глаза. — Скажи мне, что согласен. И я помогу твоему брату. Готье смотрел в его серые, холодные глаза и чувствовал, как его воля умирает. Он не мог позволить Гедеону умереть. Он не мог позволить себе ещё одну потерю. — Да, — сказал он, и голос его был мёртвым. — Я согласен. Скэриэл улыбнулся и поцеловал его в лоб — нежно, почти отечески. — Хороший принц. Теперь иди. Отдохни. Завтра мы начнём новую жизнь. Готье вышел, шатаясь, и побрёл по коридору. Он не знал, что донесение о ранении Гедеона было правдой — но только наполовину. Гедеон действительно был ранен. Но он не был в плену. Он отступил, выжил, и уже собирал новый отряд. Но Готье об этом не знал. Он знал только, что его брат умирает, и что он продал себя, чтобы спасти его.

***

Комната Габриэллы. Час спустя. Она сидела на кровати, когда дверь открылась. Готье вошёл, и она сразу поняла — что-то случилось. Его лицо было белым как снег, глаза пустыми. — Что он сделал? — спросила она. — Гедеон ранен, — сказал он, падая на колени перед ней. — Он в немецком лазарете. Он умирает. И я… я согласился стать рабом Скэриэла, чтобы спасти его. Габриэлла смотрела на него, и в её глазах была такая боль, что Готье не мог выдержать. — Ты не должен был соглашаться, — прошептала она. — Я должен был. Он — наш брат. Я не могу позволить ему умереть. Габриэлла опустилась перед ним на колени, взяла его лицо в ладони и заставила смотреть на себя. — Слушай меня, Готье. Ты — не раб. Ты — Хитклиф. Ты сделал то, что должен был. Но ты не сломаешься. Я не позволю. Мы выживем. Все трое. Даже если для этого придётся пройти через ад. Готье смотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень надежды. — Ты правда веришь в это? — Верю. Я всегда верила. Они сидели на полу, обнявшись, и смотрели в окно, где снег продолжал идти — медленно, бесконечно, заметая все следы.

***

В ту же ночь. Кабинет Скэриэла. Джером стоял перед столом, докладывая: — Разведка подтверждает: Гедеон Хитклиф не в плену. Он отступил с остатками роты. Сейчас он в Уфе. — Знаю, — ответил Скэриэл, закуривая. — Я солгал Готье. Но это была необходимая ложь. Теперь он мой окончательно. Он не будет бунтовать, потому что думает, что его брат умирает в моём лазарете. — А когда он узнает правду? Скэриэл улыбнулся. — Он не узнает. Или узнает слишком поздно. К тому времени он уже не сможет ненавидеть меня. Он будет слишком благодарен. Джером кивнул. — Вы — мастер. — Я — стратег, — поправил Скэриэл. — А теперь иди. Мне нужно подготовиться к завтрашнему дню. У меня есть планы на моего маленького принца. Он выключил свет и остался сидеть в темноте, смотря на фотографию Готье. — Ты мой, — прошептал он. — И никто не отнимет тебя у меня. Где-то в той же ночи, в холодной комнате, Готье лежал на кровати, глядя в потолок, и сжимал в руке крошечную фотографию — ту самую, где они втроём с сестрой и братом стояли у старого дуба. Он не плакал. Он просто ждал. Ждал, когда всё это закончится. Когда он сможет увидеть брата. Когда он сможет быть свободным. Но свобода казалась призраком. И он не знал, сможет ли когда-нибудь дотянуться до неё.