Кровь и сталь

***

Бунт. Прозрение. Клеймо. Готье открыл глаза, и впервые за долгие недели в голове было ясно. Не было тумана, не было ватной тяжести, не было той сладкой пустоты, которую давал порошок. Он лежал, смотрел в потолок, и чувствовал, как возвращается его разум. Острый, болезненный, живой. Он огляделся. Комната, цепь на руке, кружка с остатками кофе на тумбочке. Он вспомнил, что сделал. Вчера вечером, когда Скэриэл принёс очередную дозу, он не выпил её — он вылил всё в унитаз, пока Скэриэл отвлёкся на звонок. Он сделал это инстинктивно, не думая, просто повинуясь голосу внутри, который ещё не умер. Теперь он был трезв. И боль вернулась — вся, сразу. Боль в теле, в душе, в памяти. Он вспомнил всё: как он умолял, как его брали, как он принимал это. И он почувствовал, как внутри него закипает ярость. Чистая, холодная, как лёд. Он сел на кровати, дёрнул цепь — бесполезно. Он попытался разбить браслет о стену — металл не поддавался. Тогда он просто сел и стал ждать. Он знал: Скэриэл придёт. Порошок — это контроль. Без порошка он становится опасным. И Скэриэл пришёл. Ему сразу доложил часовой, что заметил странную наполненность горшка утром. Он ворвался в комнату без стука, с красным лицом, с перекошенным ртом. Он был зол — не холодно, а яростно, как зверь, которого лишили добычи. — Ты вылил дозу? — заорал он, схватив Готье за волосы и приподнимая его голову. — Ты думал, я не замечу? Ты думал, я не проверю? Готье смотрел на него спокойно — впервые за долгое время. — Я вылил, — сказал он. — И я больше не буду пить эту грязь. Убей меня. Мне всё равно. Скэриэл замер. Он смотрел на Готье, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не гнев, а холодная, расчётливая жестокость. — Убить тебя? — переспросил он тихо. — Нет, kleiner Prinz. Я не убью тебя. Я сделаю так, что ты сам будешь умолять меня о смерти. И ты будешь благодарен мне за каждую каплю жизни, которую я тебе оставлю. Водные процедуры. Он взял Готье за волосы и поволок в смежную комнату, где в углу стоял старый ржавый унитаз с мутной, застоявшейся водой. Без единого слова Скэриэл опрокинул жертву головой вниз, с силой погружая лицо в ледяную жижу. Готье захлебнулся, рванул лёгкими — но Скэриэл держал железной хваткой, считая секунды. На счёт «двенадцать» он рывком вытащил голову наружу, давая сделать один судорожный вдох, и тут же затолкнул снова — глубже, так, что вода пошла в нос и уши. Второе погружение длилось дольше: Готье бился ногами, пытаясь оттолкнуться, но Скэриэл наступил ему на затылок, вдавливая в фарфоровое дно. Третье — с поворотом головы, чтобы роговица касалась воды, а глотка наполнялась до отказа. Когда он в четвёртый раз поднял Готье за шею, тот уже не дышал — только хрипел, выдавливая из себя розовую пену. Скэриэл спокойно спустил воду, наблюдая, как круговорот затягивает сгустки слизи, затем снова окунул — на этот раз целиком, до плеч, удерживая под водой ровно двадцать секунд. После пятого раза Готье лежал на плитке, трясясь, не в силах закрыть рот, из которого тонкой струйкой текла унитазная муть. Скэриэл присел рядом, обхватил его мокрый затылок ладонью и прошептал: — Это только первый акт. Шестой круг я приберегу для твоих лёгких. Он поднял Готье, встряхнул, как тряпичную куклу, и поставил на колени перед унитазом, открывая крышку бачка — оттуда достал зажим для носа и резиновый шланг. — Теперь научимся дышать правильно, — сказал Скэриэл, надевая зажим и вставляя шланг в гортань Готье. — Седьмое погружение — с циркуляцией. Ты будешь пить, выдыхать, снова пить. И каждый раз я буду считать вслух, чтобы ты знал, сколько ещё мук осталось до того момента, когда ты начнёшь меня обожать. Он нажал на спуск, и вода хлынула прямо в трахею. Готье корчился, но Скэриэл держал его за челюсть, не давая выплюнуть шланг. Восьмое, девятое, десятое — каждое с изменением угла наклона, чтобы вода омывала разные участки слизистой. После двенадцатого погружения Готье перестал сопротивляться — только беззвучно открывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Скэриэл вытащил шланг, снял зажим и снова окунул голову жертвы в унитаз, но теперь уже просто держал, позволяя воде медленно просачиваться в уши и носовые пазухи. Через полминуты он поднял Готье за волосы, вытер его лицо о свою рубашку и сказал спокойно: — Тринадцать. Счастливое число. Теперь ты знаешь вкус моего терпения. И это только прелюдия. Он отпустил его волосы, щёлкнул пальцами, и в комнату вошли два здоровенных унтера. Они схватили Готье за плечи, отстегнули цепь и поволокли его в кабинет.

***

Кабинет. Пытка. Готье бросили на пол. Скэриэл стоял перед ним, сжимая в руках молоток — тяжёлый, кузнечный, с длинной ручкой. — Ты хотел быть свободным? — сказал он, наступая на его правую руку, прижимая ладонь к полу. — Я дам тебе свободу. От рук. От движения. От возможности сопротивляться. Готье не успел ничего сказать. Первый удар пришёлся на пальцы. Хруст, вспышка белой боли, и мир потемнел на секунду. Второй удар — на запястье. Кость сломалась с глухим треском, и Готье закричал — впервые за всё время, с надрывом, с хрипом. Скэриэл не остановился. Он бил методично, разбивая кости правой руки, дробя их на осколки. Потом перешёл к левой. Готье слышал хруст, чувствовал, как его руки превращаются в месиво, но не мог потерять сознание. Всё, что он мог — кричать, пока его голос не сорвался в беззвучный шёпот. Когда руки были сломаны, Скэриэл отбросил молоток и посмотрел на Готье, который лежал на полу, сжимаясь в комок, истекая кровью и потом. — Теперь ты не сможешь даже держать ложку, — сказал он холодно. — Тебя будут кормить с рук, как ребёнка. Ты будешь полностью зависеть от меня. Каждый глоток, каждый кусок — через меня. Он подошёл к столу, взял что-то металлическое — раскалённый прут, который держали в печи. — И ещё кое-что, — сказал он. — Ты — моя собственность. Это будет написано на твоей коже. Навсегда. Он приказал унтерам перевернуть Готье на живот, задрать рубашку на спину. Готье не сопротивлялся — у него не было сил. Он просто лежал, чувствуя, как его касается холодный воздух на обнажённой спине, и ждал. Скэриэл приставил раскалённый прут к коже между лопатками. Металл зашипел, плоть начала плавиться, и Готье закричал снова — но в этот раз крик был глухим, сдавленным, потому что не было сил даже на это. Скэриэл выводил свою метку медленно — инициалы «S.V.», обвитые вокруг оскалившейся волчьей головы. Он хотел, чтобы это было красиво. Хотел, чтобы Готье помнил каждый момент. Когда всё закончилось, Готье лежал на полу, без сознания. Его руки неестественно вывернуты, пальцы распухли и почернели, на спине пузырилась обожжённая кожа в форме клейма. Скэриэл стоял над ним, вытирая руки тряпкой. — Унесите его в комнату, — приказал он унтерам. — И принесите мази, чтобы раны не загноились. Он должен жить. Долго. Чтобы помнить каждый день своей жизни. Унтеры подняли бесчувственное тело и понесли его к выходу. Скэриэл посмотрел им вслед и улыбнулся. — Ты всё ещё мой, — прошептал он. — Теперь — навсегда.

***

Комната Готье. Час спустя. Готье очнулся от боли. Она была везде — в каждой клетке, в каждом нерве. Руки не двигались, пальцы не слушались. Спина горела огнём. Он лежал на кровати лицом вниз, потому что не мог лежать на спине. Кто-то — вероятно, тот же охранник — перевязал его руки, вправив кости, но они всё равно были сломаны, бесполезны. Он даже не мог пошевелить пальцами. Он закрыл глаза и снова провалился в темноту. Но перед тем, как потерять сознание, он успел прошептать: — Габриэлла… я не сдамся… я не сдамся… За стеной, в своей комнате, Габриэлла сидела на кровати и смотрела в стену. Она не знала, что случилось с братом. Но она чувствовала это — боль, которая пронзила её насквозь. — Готье, — прошептала она. — Я с тобой. Она сжала кулаки, и в её глазах зажглась та же сталь, что и у брата. — Мы выживем. Все трое.

***

Кабинет Скэриэла. Ночь. Он сидел в кресле, перебирая фотографии Готье. На каждой был он — красивый, бледный, с этой усталой, надменной улыбкой. Скэриэл прикасался к его лицу на снимках, как будто мог почувствовать кожу. — Ты теперь никогда не уйдёшь, — прошептал он. — У тебя нет рук, чтобы держать оружие. Ты даже не сможешь написать письмо. Ты — моя кукла. Он улыбнулся и спрятал фотографии обратно в ящик. — И я буду заботиться о тебе. Всегда. Но где-то в темноте за окном, на дороге к Смоленску, шёл Гедеон. Он нёс в себе ярость, которая горела ярче, чем огонь в печи Скэриэла. Он шёл к брату. Он шёл к сестре. И он не остановится, даже если мир рухнет.