Кровь и сталь

***

Слепая забота. Тело привыкает. Замысел. Габриэлла не понимала, что происходит. Её кормили лучше, чем раньше — каша с маслом, иногда кусок мяса, даже компот. Ей давали тёплую воду для умывания, меняли бельё, не били, не оставляли без еды за малейшую провинность. Охранники стали менее грубыми, а Мюллер, который приходил к ней почти каждую ночь, теперь был не таким жёстким. Он не торопился, не причинял лишней боли, даже иногда гладил её по волосам после того, как кончал. Она не понимала. Но тело её понимало. Она лежала на кровати, прислушиваясь к себе, и чувствовала странную, сосущую тяжесть внизу живота. Не боль. Что-то другое. Она ощущала, как член входит легче, чем обычно, как тело принимает его почти без сопротивления. Она думала, что просто привыкла. Что её тело сломалось, перестало сопротивляться, как и она сама. Она не знала, что это были фертильные дни. Не знала, что Скэриэл приказал усилить её питание и уменьшить насилие именно в этот период. Не знала, что он хотел, чтобы её тело стало податливым, готовым принять семя. Он не сказал Мюллеру о своём плане — но тот чувствовал, что Габриэлла стала мягче, влажнее, и наслаждался этим. Она не знала, что за этим стоял холодный расчёт.

***

Кабинет Скэриэла. Ночь. Он сидел с Джеромом, перебирая бумаги. — Ты заметил, что Мюллер стал проводить с ней больше времени? — спросил Джером. — Заметил, — ответил Скэриэл, не поднимая глаз. — Это часть плана. — Какого плана? Скэриэл поднял голову и посмотрел на него с лёгкой усмешкой. — Я хочу, чтобы она забеременела. Не от Мюллера, конечно. Но от кого-то из наших. Ребёнок — это идеальный рычаг. Когда она родит, она будет привязана к этому месту. Она не сможет сбежать, не сможет бороться. Ребёнок станет её клеткой. А когда Готье узнает, что его сестра носит под сердцем дитя врага, он окончательно сломается. Он будет знать, что её уже никогда не вернуть к прежней жизни. Джером помолчал. — А если она выкинет? Или ребёнок родится мёртвым? — Тогда я повторю попытку. У неё молодое тело, она выдержит. И она не будет знать, что я манипулирую её циклом. Она будет думать, что это случайность. Судьба. — Он улыбнулся. — Судьба, которая сделает её моей навсегда.

***

Комната Габриэллы. Очередная ночь. Мюллер пришёл снова. Он разделся, лёг рядом, притянул её к себе. Она не сопротивлялась. Она смотрела в стену и чувствовала, как его руки касаются её тела, как он входит в неё — мягко, почти нежно. — Ты стала другой, — сказал он, двигаясь внутри неё. — Тёплой. Мягкой. Тебе нравится? Она не ответила. Она просто лежала, чувствуя, как её тело реагирует на его прикосновения, как оно принимает его, как внутри неё разливается странное, чуждое тепло. Она ненавидела это чувство. Но она не могла его контролировать. Мюллер кончил в неё, как всегда, не выходя, и она почувствовала, как тёплая влага заполняет её. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и считала до ста. Когда он ушёл, она села на кровати и прижала колени к груди. — Что со мной происходит? — прошептала она. Она не знала. Она не понимала. Но её тело начинало подчиняться чужим правилам.

***

Утро. Габриэлла и охранник. Она стояла у окна, когда охранник принёс ей завтрак. Она посмотрела на тарелку — каша с маслом, ломоть хлеба, кружка тёплого молока. — Почему вы так хорошо меня кормите? — спросила она, глядя на него. Охранник пожал плечами. — Приказ оберста. — Зачем ему это? Охранник не ответил. Он вышел, и она осталась одна. Она села за стол, но не стала есть. Она смотрела на еду, и в голове у неё крутилась мысль: всё это не просто так. Скэриэл что-то задумал. Но что? Она не знала. Она не могла знать. Она заставила себя есть, потому что чувствовала, что тело требует пищи. И она съела всё до последней крошки.

***

Комната Готье. День. Он лежал на кровати, и его кормил адъютант. Каша, компот, хлеб. Готье жевал механически, глядя в стену. — Как сестра? — спросил он, не надеясь на ответ. Адъютант молчал. — Я спрашиваю, как сестра! — повторил Готье, и в голосе его зазвучала ярость. — Она в порядке, — ответил адъютант. — Её хорошо кормят. Готье замолчал. Её хорошо кормят. Странно. Почему? Он не понимал. Но где-то в глубине души он чувствовал, что это неправильно. Что Скэриэл что-то задумал. Но он не мог понять, что именно. Он закрыл глаза и попытался не думать. Попытался не чувствовать. Но внутри него всё сжималось. — Габриэлла, — прошептал он. — Я найду способ спасти тебя. Но он не знал, что она уже была в ловушке. Не понимая этого. Не зная, что её тело превратили в орудие врага.

***

Кабинет Скэриэла. Вечер. Он стоял у окна и смотрел на заснеженный двор. — Начнём готовить детскую, — сказал он Джерому. — Через девять месяцев у нас будет новое оружие. Ребёнок Хитклифов. Полукровка. Который будет принадлежать нам. Джером кивнул. — А если она узнает? Скэриэл повернулся и улыбнулся. — Она не узнает. Она будет думать, что это случайность. И когда она увидит ребёнка, она полюбит его. Материнский инстинкт сильнее ненависти. Она будет защищать его. Она останется здесь. Добровольно. — Он помолчал. — И тогда я буду владеть не только Готье. Я буду владеть всей их семьёй. Навсегда. Он затушил папиросу и усмехнулся. — Игра продолжается. И в ту ночь Габриэлла снова лежала в темноте, чувствуя, как её тело принимает чужое семя, и не понимая, что каждый раз приближает её к клетке, из которой не будет выхода.

***

Иглы. Сыворотка. Новое тело. Прошло ещё две недели. Габриэлла перестала считать дни — они слились в одну серую, тягучую полосу, где сменяли друг друга еда, сон, приход Мюллера и тишина. Она почти не сопротивлялась, когда её раздевали, почти не сжималась, когда он входил в неё. Тело привыкло. Тело предало её. Но однажды утром всё изменилось. Она сидела на кровати, когда в дверь вошёл не Мюллер, а адъютант с небольшим чемоданчиком. За ним стояли двое санитаров. — Что вы делаете? — спросила она, отодвигаясь к стене. — Оберст приказал провести профилактическую процедуру, — ответил адъютант. — Это поможет вам оставаться здоровой. Габриэлла не поверила. Она знала, что за словами всегда стоит ложь. Но санитары уже подошли к ней, взяли за плечи, уложили на кровать, закатали рукав ночной рубашки. Она попыталась вырваться, но сил почти не было. Адъютант достал шприц — длинный, с тонкой иглой — и набрал в него прозрачную жидкость из ампулы. — Что это? — спросила она, чувствуя, как её сердце колотится в горле. — Витамины, — ответил он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. Игла вошла в предплечье. Габриэлла зашипела от боли — жидкость была холодной и жгучей, как будто в вену вливали лёд. Она почувствовала, как по руке разливается тяжесть, потом тепло, потом странное онемение. — Всё, — сказал адъютант, вынимая иглу. — Теперь вы будете получать это каждый день. Он вышел. Санитары ушли. Габриэлла осталась одна, прижимая руку к груди, чувствуя, как внутри неё растекается что-то новое. Не боль. Не страх. Что-то чужое, что она не могла назвать. Она не знала, что это были гормональные инъекции. Не знала, что Скэриэл приказал вводить ей препараты, повышающие фертильность и подавляющие волю. Сыворотка действовала медленно, но верно, делая её податливой, сонной, покорной. Каждый день, ровно в десять утра, приходил адъютант, брал её руку и вводил очередную дозу. Габриэлла пыталась сопротивляться, но с каждым разом всё слабее. Её тело начало меняться — невидимо для неё, но заметно для других. Кожа стала мягче, черты лица сгладились, движения стали медленнее. — Ты становишься красивее, — сказал однажды Мюллер, рассматривая её после очередного акта. — Ты светишься. Она не ответила. Она просто лежала и смотрела в стену. Ей казалось, что она плывёт — медленно, бесконечно, в тёплой воде, которая затягивает её всё глубже и глубже.

***

Готье. Комната. Он не знал, что делают с сестрой. Ему не говорили. Адъютант приносил еду, кормил его, поил, менял повязки на руках. Но о Габриэлле он не говорил ни слова. Готье лежал на кровати, глядя в стену, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Не надежда — она уже умерла. Что-то другое. Воля. Желание бороться. Он слышал шаги за стеной, звуки, которые не мог идентифицировать. Он не знал, что сестру колют каждый день. Но он чувствовал это — как её медленно поглощают, как она исчезает. — Габриэлла, — прошептал он. — Прости меня. Я не могу тебя защитить.

***

Кабинет Скэриэла. Вечер. Он смотрел на отчёт врача: «Состояние удовлетворительное. Гормональный фон стабилизируется. Вероятность зачатия повышается. Пациентка демонстрирует снижение агрессии и покорность». Скэриэл улыбнулся. — Продолжайте в том же духе, — сказал он врачу. — Через месяц она будет готова. — А если она всё же забеременеет раньше? — Тогда мы просто будем поддерживать беременность. Она станет мягкой, заботливой, привязанной к своему телу. Она не захочет бежать, когда внутри неё будет ребёнок. Он затушил сигарету и посмотрел в окно. — Женщины становятся слабыми, когда носят детей. Они хотят спокойствия. Я дам ей спокойствие. Ценой свободы.

***

Комната Габриэллы. Очередной укол. Она сидела на кровати, когда вошёл адъютант. Она протянула руку, не глядя на него. Она уже не ждала боли. Только холод, который разливался по венам, а потом — сонливость. — Ты даже не смотришь на меня, — сказал адъютант, вводя иглу. — Зачем? — ответила она, чувствуя, как слова выходят из неё медленно, как патока. — Ты делаешь это каждый день. Я не могу это остановить. — Умная девочка, — сказал он, вынимая иглу. Он ушёл. Габриэлла легла на спину, уставившись в потолок. Её мысли текли медленно, как вода в застывшей реке. Она пыталась вспомнить лицо брата. Готье. Его челка, которая лезла в глаза. Его усталую улыбку. Но лицо плыло, размывалось, как в тумане. — Готье, — прошептала она. — Я забываю тебя. Она не плакала. Она просто лежала, чувствуя, как внутри неё растёт пустота, заполняемая чужим веществом.

***

Готье. Та же ночь. Ему приснился сон. Он стоял в чистом поле, и к нему шла Габриэлла. Она улыбалась, но её лицо было бледным, как бумага. Когда она подошла ближе, он увидел, что её глаза — пустые, как у куклы. — Габриэлла! — закричал он. — Габриэлла! Но она не ответила. Она просто прошла мимо, как призрак, оставляя за собой холод. Готье проснулся, и его тело сотрясала дрожь. Он не мог поднять руки, не мог стереть пот со лба. Только смотрел в потолок, где трещина напоминала ветку дуба. — Я найду тебя, — прошептал он в темноту. — Даже если я не могу двигаться. Я найду тебя. Но он не знал, что сестра уже перестала быть собой. И что Скэриэл планирует следующий шаг.

***

Кабинет Скэриэла. Утро. Он стоял у окна, сжимая в руке ампулу с новой сывороткой. — Через месяц она будет полностью готова, — сказал он Джерому. — А потом я покажу Готье, что его сестра теперь — наша. Она будет носить немецкого ребёнка. Она будет любить нас. И он увидит, как её живот целуют, как она улыбается в ответ. И тогда его последняя надежда умрёт окончательно. — Вы уверены, что он выдержит это? Скэриэл повернулся к нему с холодной улыбкой. — Он уже не выдерживает. Он просто ещё не знает об этом. И он вышел, оставляя за собой запах табака и победы.