Кровь и сталь

***

Ловушка. Снимки. Жертва. Готье очнулся от резкого света. Он не понимал, где находится, но чувствовал, что его тело лежит на чём-то твёрдом и холодном. Голова раскалывалась, перед глазами плыли чёрные пятна. Он попытался пошевелиться, но руки были связаны за спиной, ноги прикованы к полу. Он слышал вокруг себя голоса, но не мог разобрать слов. — Очнулся? — раздался голос Скэриэла над ухом. Готье попытался повернуть голову, но его удерживали — кто-то держал его за затылок, прижимая к холодному металлу. Он понял, что лежит на столе в какой-то комнате. Свет был ярким, белым, болезненным. — Что ты делаешь? — прохрипел он. — Фотографирую, — ответил Скэриэл. — Для твоего брата. Он должен увидеть, как ты выглядишь, когда тебя сломали. Готье закрыл глаза. Он вспомнил, как Скэриэл вошёл в его комнату с кружкой воды, как он выпил её, как мир начал плыть. Он не помнил, как его тащили сюда, как раздевали, как приковывали. Он помнил только боль в спине, где была выжжена метка, и пустоту в руках. — Ты не сделаешь этого, — сказал он, но голос его дрожал. — Сделаю, — ответил Скэриэл. — Я уже сделал. Он поднял фотоаппарат и щёлкнул. Вспышка обожгла глаза. Готье лежал на столе — обнажённый, с выжженной меткой на спине, с перевязанными, сломанными руками, с синяками на бёдрах и шее. Он выглядел как сломанная кукла. Как вещь. Как то, что не имеет ничего общего с человеком. — Теперь, — сказал Скэриэл, убирая фотоаппарат, — я пошлю эти снимки твоему брату. И когда он увидит их, он будет готов на всё, чтобы тебя спасти. Он ворвётся сюда, и я поймаю его. Я выбью из него всё, что он знает. А потом я убью его. На твоих глазах. Готье сжал зубы так, что хрустнула челюсть. — Ты не сделаешь этого. — Сделаю, — повторил Скэриэл. — И когда он умрёт, когда Габриэлла будет рожать детей в Германии, когда у тебя никого не останется, ты наконец поймёшь, что я — единственный, кто у тебя есть. И ты полюбишь меня. Не потому, что я сильнее, а потому что я — твой последний выбор. Он погладил Готье по лицу. — Спи, kleiner Prinz. Когда ты проснёшься, твой брат уже будет мёртв. Он махнул рукой, и кто-то вколол Готье что-то в плечо. Мир снова поплыл, и Готье провалился в темноту.

***

Где-то на дороге к Смоленску. Отряд Гедеона. Гедеон сидел на снегу, завернувшись в шинель, и смотрел на костёр. Люмьер сидел рядом и молчал. Отряд отдыхал после долгого перехода. — Мы будем там через день, — сказал Люмьер. — Я знаю, — ответил Гедеон. — Я чувствую, что что-то не так. Скэриэл знает, что мы идём. Он готовится. — Тогда мы будем готовиться тоже. Гедеон кивнул, но в его груди поселился холодный страх. Он не знал, что ждёт его в Смоленске. Но он знал: он должен спасти брата. Любой ценой. Внезапно из темноты вынырнул разведчик: — Товарищ старший лейтенант! Срочное сообщение. Мы перехватили немецкий конвой. У них был пакет с фотографиями... на них ваш брат. Гедеон побледнел. Он взял в руки конверт и открыл его. Снимки выпали на снег — Готье, обнажённый, со сломанными руками, с выжженной меткой на спине, с пустыми глазами. Он лежал в клетке, как зверь. Гедеон сжал снимки так, что они смялись в кулаке. — Он убьёт его, — прошептал он. — Если я не приду, он убьёт его. Люмьер подошёл и взял его за плечо. — Мы пойдём. Но не в лоб. Мы обойдём. Мы не дадим ему поймать нас. Гедеон кивнул, но его глаза горели яростью. — Я убью его, — сказал он. — Я убью его собственными руками. Он спрятал снимки за пазуху и встал. — Вперёд. Мы идём сейчас. Без отдыха. Отряд двинулся в путь.

***

Смоленск. Штаб Скэриэла. Скэриэл сидел в своём кабинете, разглядывая снимки Готье, которые он отправил Гедеону. Он улыбался. — Он придёт, — сказал он Джерому. — И когда он придёт, мы захватим его. Мы заставим его говорить. А потом он умрёт. — А Готье? — спросил Джером. — Готье будет смотреть. Он увидит, как умирает его брат. Он почувствует, как его последняя надежда рушится. И тогда он будет моим. Навсегда. Он встал и подошёл к окну. — Приготовьте клетку. Большую. Я хочу, чтобы они видели друг друга. Чтобы они слышали друг друга. И чтобы они знали, что один из них умрёт. Джером кивнул и вышел. Скэриэл остался один и смотрел на снег. — Иди, медведь, — прошептал он. — Я жду тебя.

***

Комната Готье. Два часа спустя. Готье очнулся в своей комнате. Тело ныло, руки болели, но он был жив. Он попытался встать, но не смог — его снова приковали к кровати. Он смотрел в потолок, и его сердце колотилось где-то в горле. Он знал: Скэриэл сказал правду. Он убьёт Гедеона. И Готье ничего не сможет сделать. — Гедеон, — прошептал он. — Не приходи. Пожалуйста. Не приходи. Но он знал, что брат придёт. Он знал, что не сможет его остановить. Он закрыл глаза и заставил себя думать о сестре. О Габриэлле, которая была где-то далеко, в Германии. О Габриэлле, которая рожала детей врага. О Габриэлле, которая не знала, что её братья умирают. — Я не сдамся, — прошептал он. — Я не сдамся. Я буду жить. Ради неё. Ради него. Ради себя. Он сжал зубы и ждал. Ждал утра. Ждал брата. Ждал конца. И в эту ночь Гедеон шёл через снег, чувствуя, как холод проникает в самую душу. — Держись, брат, — прошептал он. — Я иду к тебе. Я не оставлю тебя. И в двух разных комнатах, в двух разных мирах, два брата думали друг о друге. И не знали, что завтра всё решится.