Кровь и сталь

***

Клетка. Допрос. Кровь. Они шли через лес, когда всё случилось. Гедеон вёл отряд в обход Смоленска, надеясь проникнуть в штаб со стороны старого кладбища. Снег был глубоким, ночь тёмной, и они почти добрались до окраины, когда земля под ногами ушла — они провалились в замаскированную яму-ловушку, засыпанную ветками и снегом. Падение было быстрым. Гедеон ударился плечом о край, услышал, как Люмьер выругался рядом, как остальные кричали, падая на дно. А потом сверху засветились прожекторы, и немецкие голоса закричали на ломаном русском: — Руки вверх! Не двигаться! Гедеон попытался встать, но его схватили, выволокли из ямы, заломили руки за спину. Он увидел, как тащат Люмьера, как связывают остальных бойцов. — Отведите их в штаб, — услышал он голос Джерома. — Оберст ждёт. Их погнали через снег, как скот. Гедеон пытался запомнить дорогу, но его постоянно толкали, заставляя спотыкаться. Он видел лица своих людей — перепуганные, злые, но никто не сопротивлялся. Они знали: если будут драться, их убьют на месте. Когда их втолкнули в подвал штаба, Гедеон увидел камеры — сырые, холодные, с решётками. Его и Люмьера бросили в одну, остальных — по соседним. Дверь закрылась. Они остались вдвоём. — Ты цел? — спросил Гедеон, глядя на Люмьера. — Цел, — ответил тот, хотя на его щеке уже наливался синяк. — Но надолго ли? Гедеон не ответил. Он смотрел в решётку, прислушиваясь к шагам в коридоре.

***

Час спустя. Допрос Гедеона. Его вытащили первым. Двое унтеров схватили его за плечи, выволокли из камеры и потащили по коридору. Гедеон не сопротивлялся — только смотрел на Люмьера, пока тот не скрылся за поворотом. Его бросили в комнату без окон. Тусклая лампа, стол, стул. Напротив сидел Скэриэл с папиросой в руках. — Гедеон Хитклиф, — сказал он, разглядывая его. — Старший брат. Командир. Герой. Ты искал своих младших. И ты их нашёл. Но наше не ты. Гедеон плюнул ему в лицо. Скэриэл медленно вытер слюну платком, не меняя выражения лица. — Я ожидал этого, — сказал он. — Ты — Хитклиф. Гордый, глупый, сентиментальный. Это хорошо. Это делает твою боль более интересной. Он кивнул унтерам. Они схватили Гедеона за руки и прижали к столу. — Ты знаешь, где твоя сестра? — спросил Скэриэл, подходя ближе. — Она в Германии. В центре Lebensborn. Она будет рожать детей для Рейха. И ты ничего не можешь сделать. Гедеон рванулся, но унтеры держали его крепко. — Ты лжёшь! — Нет, не лгу. — Скэриэл взял с полки раскалённый прут и медленно поднёс его к лицу Гедеона. — Но я не собираюсь разговаривать с тобой. Я собираюсь говорить через боль. Он прижал прут к плечу Гедеона. Плоть зашипела, запахло горелым мясом. Гедеон закричал, выгнулся, но не потерял сознание. — Где остальные твои люди? — спросил Скэриэл, убирая прут. — Где база ваших партизан? — Иди к чёрту, — прохрипел Гедеон. Скэриэл усмехнулся и снова прижал прут — на этот раз к груди. — Я могу делать это вечно.

***

Допрос Люмьера. Соседняя комната. Люмьера пытали так же, но он молчал. Он смотрел в глаза своему мучителю — унтершарфюреру Мюллеру — и не издавал ни звука, даже когда тот ломал ему пальцы по одному. — Ты знаешь, что твой командир уже говорит? — спросил Мюллер. — Он не говорит, — ответил Люмьер, стиснув зубы. — Он Хитклиф. Он не предаёт. Мюллер ударил его по лицу, разбив губу в кровь. — Тогда я буду продолжать, пока ты не заговоришь. Люмьер закрыл глаза и ушёл в себя. Он не думал о боли. Он думал о Гедеоне. О том, как они сидели в землянке, как он обещал не бросать его. — Я не скажу, — повторил он, когда Мюллер схватил его за горло. — Убей меня. Но я не скажу.

***

Камера. Через четыре часа. Гедеона бросили обратно, без сознания. Он лежал на бетонном полу, истекая кровью, с обожжённой кожей, с вывихнутыми плечами. Люмьер, которого вернули раньше, подполз к нему и положил его голову к себе на колени. — Гедеон, — прошептал он, — очнись. Ты слышишь меня? Гедеон медленно открыл глаза. Его взгляд был мутным, но он узнал Люмьера. — Они… не получили… ничего, — прохрипел он. — Я тоже молчал, — ответил Люмьер, гладя его по лицу. — Мы выдержим. Мы выживем. Гедеон попытался улыбнуться, но из груди вырвался только кашель. — Готье… где он? — Не знаю. Но он здесь. Мы найдём его. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и ждали.

***

Комната Готье. Та же ночь. Он слышал крики. Сквозь стены, сквозь сон, сквозь собственную боль — он слышал голос брата. Он узнал его. — Гедеон, — прошептал он. — Гедеон! Он попытался встать, но цепи не пускали. Он бился, рвался, кричал, но никто не приходил. Дверь открылась. Вошёл Скэриэл — свежий, чистый, с довольной улыбкой. — Твой брат здесь, — сказал он. — Он не говорит. Он мужественный. Но я сломаю его. Завтра. Ты будешь смотреть. Готье смотрел на него, и в его глазах была ненависть, которая могла сжечь мир. — Я убью тебя, — сказал он. — Я убью тебя собственными зубами. Скэриэл рассмеялся. — Посмотрим, kleiner Prinz. Посмотрим. Он вышел, оставляя Готье одного. Готье лежал на кровати, и его сердце колотилось так сильно, что он слышал его в ушах. — Гедеон, — прошептал он. — Я найду способ. Я спасу тебя. Я обещаю. Но он не знал как. Он был прикован. Сломан. Беспомощен. Он закрыл глаза и начал молиться — впервые за многие годы. Не Богу, которого он не знал. А сестре, которая была далеко. А брату, который был рядом. И самому себе — той искре жизни, которая всё ещё горела в его груди. — Мы выживем, — прошептал он. — Мы выживем. Все трое. И в камере, где лежали Гедеон и Люмьер, они слышали эти слова — в тишине, в холоде, в страхе. И они верили в них.