Кровь и сталь

***

       Зритель. Забота. Трещина. Готье принесли в подвал на носилках. Он не мог идти — его ноги ещё слушались, но после вчерашнего удара головой о стену мир качался. Его посадили на стул напротив решётки, за которой в камере сидел Гедеон. Брат выглядел хуже, чем когда-либо: лицо разбито, один глаз заплыл, плечи вывернуты, на груди багровели свежие ожоги. Он сидел на полу, прислонившись к стене, и тяжело дышал. Готье хотел крикнуть ему, но его рот был заклеен пластырем. Руки в гипсе были привязаны к подлокотникам стула, чтобы он не мог двигаться. Он смотрел на брата, чувствуя, как слёзы застилают глаза. — Ты будешь смотреть, — сказал Скэриэл, входя следом. — Каждый удар. Каждый крик. Ты будешь видеть, как твой брат умирает медленно, кусок за куском. Он кивнул Джерому, и тот вошёл в камеру с плетью. Гедеон поднял голову, увидел Готье за решёткой, и в его глазах мелькнула боль — не от удара, а от того, что брат видел его таким. — Не смотри, — прохрипел он. — Готье, не смотри! Но Готье не мог отвернуться. Его голову держал унтер, заставляя смотреть. Джером поднял плеть и ударил. Гедеон вскрикнул — сдавленно, сквозь зубы. На его спине расцвела кровавая полоса. Готье дёрнулся, но цепи держали его. — Остановись! — закричал он сквозь пластырь, но звук вышел глухим, неразборчивым. Скэриэл подошёл к нему и положил руку на плечо. — Тише, kleiner Prinz. Ты только смотри. Это ради твоего же блага. Когда ты увидишь, как он умрёт, ты поймёшь, что я — единственный, кто останется с тобой. Джером ударил снова. И снова. Гедеон кричал, но не просил пощады. Он смотрел на Готье и шептал: — Держись… держись… Готье чувствовал, как внутри него что-то ломается. Не его воля. Не его ненависть. Что-то другое — то, что держало его на плаву. Надежда. Она трещала по швам.

***

После пыток. Комната Готье. Скэриэл пришёл к нему вечером. Он был необычно мягок — принёс ужин, сел на край кровати, сам покормил Готье кашей. — Ты хорошо держался сегодня, — сказал он, вытирая ему губы. — Я горжусь тобой. Готье молчал. Он смотрел в стену, но его мысли были далеко — в той камере, где лежал Гедеон. — Я хочу, чтобы ты знал, — продолжил Скэриэл, — я не желаю тебе зла. Я хочу, чтобы ты был счастлив. И ты будешь счастлив, когда поймёшь, что я — твой дом. Твоя семья. Всё, что у тебя есть. Он погладил Готье по голове, и Готье не отстранился. Он просто лежал, чувствуя, как прикосновение вызывает в нём странную, болезненную теплоту. — Ты устал, — сказал Скэриэл. — Отдыхай. Завтра мы снова увидим твоего брата. Он вышел. Готье остался один, и в тишине его сознания шевельнулась мысль, от которой он хотел закричать: «Он заботится обо мне. Он даёт мне еду. Он не бьёт меня. Может быть, он прав? Может быть, я действительно должен принять это?» Готье закрыл глаза и попытался заглушить этот голос. Но он звучал всё настойчивее.

***

Третий день. Новое наказание. Гедеона приковали к стене в той же камере. Его руки были вытянуты вверх, ноги едва касались пола. Скэриэл стоял рядом с паяльником. — Сегодня я буду говорить с тобой, — сказал он, поворачиваясь к Готье. — Ты будешь отвечать на мои вопросы. Если ты будешь молчать, твой брат будет страдать. Если ты будешь лгать — он тоже будет страдать. Если ты будешь говорить правду — я дам ему воды. Готье смотрел на брата. Гедеон покачал головой: — Не делай этого, Готье. Не дай ему сломать тебя. Но Скэриэл приставил паяльник к плечу Гедеона, и тот закричал. — Скажи мне, кто был твоим связным в партизанском отряде? — спросил Скэриэл. Готье молчал. Он смотрел в глаза брата, и в его груди боролись ненависть и страх. — Я не знаю, — прошептал он наконец. — Ложь. Паяльник снова коснулся Гедеона. Крик эхом разнёсся по подвалу. Готье чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он снова сказал правду — то, что знал. Но Скэриэл продолжал пытать брата, показывая, что не верит ему. — Ты сам видишь, — сказал Скэриэл, подходя к нему. — Твоя правда ничего не меняет. Ты не можешь спасти его. Только я могу. Если ты будешь слушаться меня — я дам ему умереть легко. Если нет — он будет умирать долго. Готье смотрел на него, и в его глазах начала гаснуть искра. — Что я должен сделать? — прошептал он. Скэриэл улыбнулся. — Ты должен сказать мне, что я тебе нужен. Что ты принимаешь меня. Что ты готов быть моим. Готье смотрел на брата — на его измученное лицо, на его кровь, на его сломанное тело. И где-то в глубине его души что-то сломалось окончательно. — Ты мне нужен, — сказал он, и голос его был пустым. — Я принимаю тебя. Я буду твоим. Скэриэл поцеловал его в лоб. — Хороший принц. Гедеон услышал эти слова. Он поднял голову и посмотрел на брата. В его глазах была не злость, а отчаяние. — Готье… нет… Но Готье уже не смотрел на него. Он смотрел в пол, чувствуя, как последняя нить, связывающая его с собой, обрывается.

***

Ночь. Комната Готье. Он лежал на кровати, и Скэриэл сидел рядом, гладя его по голове. — Теперь всё будет хорошо, — говорил он. — Ты будешь в безопасности. Я буду заботиться о тебе. Ты полюбишь меня. Я знаю. Готье не отвечал. Он просто лежал, чувствуя, как внутри него растёт пустота. Он больше не ненавидел. Он больше не боялся. Он просто был — пустой сосуд, который Скэриэл наполнял собой. — Завтра мы снова увидим твоего брата, — сказал Скэриэл. — Но теперь ты будешь смотреть на него не как брат, а как мой гость. Ты будешь понимать, что его страдания — это цена твоего счастья. Готье закрыл глаза. — Я понимаю, — прошептал он. И внутри него, где когда-то горела надежда, стало темно. Но где-то на краю сознания, в самом тёмном углу, искорка всё ещё тлела. Она ждала своего часа. Ждала, когда Гедеон выживет. Ждала, когда Габриэлла вернётся. И она не погасла. Пока.