Кровь и сталь

***

Шоколад. Поощрение. Принятие. На следующее утро Готье проснулся от запаха — сладкого, тёплого, незнакомого. Он открыл глаза и увидел на тумбочке маленькую тарелку, на которой лежали квадратики тёмного шоколада, аккуратно нарезанные. Рядом стояла кружка с горячим молоком. — Ты проснулся, — раздался голос Скэриэла. Он сидел в кресле в углу, курил и смотрел на Готье с мягкой, почти отеческой улыбкой. — Я принёс тебе подарок. Готье перевёл взгляд на шоколад. Он не ел шоколада уже больше года. Не видел его с самой войны. Это было что-то запретное, роскошное, почти мифическое. — Зачем? — спросил он, и голос его был хриплым. — Потому что ты хорошо себя ведёшь, — ответил Скэриэл, вставая и подходя к кровати. — Ты перестал бунтовать. Ты перестал искать выход. Ты принимаешь то, что есть. Это нужно поощрять. Он взял кусочек шоколада, поднёс к губам Готье. Готье колебался. Он знал, что это — ловушка. Что каждый подарок — это цепь. Но шоколад пах так, что у него потекли слюнки. — Открой рот, — мягко сказал Скэриэл. И Готье открыл. Шоколад растаял на языке — горький, сладкий, тёплый. Это было так хорошо, что у него закружилась голова. Он закрыл глаза, чувствуя, как вкус разливается по телу. — Вкусно? — спросил Скэриэл. Готье кивнул, не открывая глаз. — Тогда ешь. Весь. Я принёс тебе целую плитку. Он взял другой кусочек и снова поднёс к его губам. Готье съел его, потом следующий. И следующий. Он не мог остановиться. Он чувствовал, как сладость проникает в каждую клетку, как его тело расслабляется, как внутри него разливается странное, почти забытое тепло. Когда шоколад кончился, Скэриэл налил ему молока и поднёс кружку к губам. Готье пил маленькими глотками, чувствуя, как его глаза закрываются. — Ты устал, — сказал Скэриэл, забирая кружку. — Спи. Завтра я принесу тебе ещё. Он погладил Готье по голове, и тот не отстранился. Он просто закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон. На этот раз ему не снились кошмары. Ему снился тёплый дом, где пахло шоколадом и где не было войны.

***

Допрос Гедеона. Тот же день. Гедеона снова тащили в подвал, когда он услышал шаги и голоса. Он поднял голову и увидел, как мимо камеры проносят носилки с Готье. Брат спал, и на его лице была странная улыбка. — Готье! — крикнул Гедеон. — Готье, очнись! Но Готье не слышал. Его унесли в комнату. Гедеон сжал кулаки так, что кровь выступила на костяшках. Он знал: его брат медленно умирает. Не телом — душой. — Что ты делаешь с ним? — спросил он, когда Скэриэл вошёл в камеру. — Я делаю его счастливым, — ответил тот. — Он больше не бунтует. Он принимает мою заботу. Скоро он сам попросит остаться со мной. Гедеон плюнул ему в лицо. — Ты сломаешь его. Ты убьёшь его душу. — Нет, — сказал Скэриэл, вытирая лицо. — Я создаю его заново. Без вас. Без вашей семьи. Только я и он. Это — любовь, Гедеон. Ты просто не понимаешь. Он вышел, оставляя Гедеона одного в камере. Гедеон сел на пол и закрыл глаза. Он не знал, как спасти брата. Он не знал, выживет ли он сам. Но он знал одно: он должен попытаться. Должен.

***

Вечер. Комната Готье. Готье проснулся от того, что кто-то касался его лица. Он открыл глаза и увидел Скэриэла, который сидел рядом и гладил его по щеке. — Ты спал почти весь день, — сказал он. — Это хорошо. Твоё тело восстанавливается. Готье попытался ответить, но голос не слушался. Он просто смотрел на Скэриэла, и в его глазах не было ни страха, ни ненависти. Только пустота. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказал Скэриэл, — я никогда не причиню тебе боль. Не ту, которую ты не сможешь пережить. Я хочу, чтобы ты был счастлив. И ты будешь. Я обещаю. Он наклонился и поцеловал Готье в губы — мягко, почти нежно. Готье не отстранился. Он просто закрыл глаза и позволил этому случиться. Когда Скэриэл ушёл, Готье лежал и смотрел в потолок. Внутри него было пусто. Но где-то на дне, под слоем покорности, тлела искра. Он не знал, зачем она была нужна. Но она всё ещё горела. — Габриэлла, — прошептал он. — Гедеон. Я ещё не забыл вас. Я ещё помню. Но голос его был слабым, как эхо в пустом колодце. Он закрыл глаза и провалился в сон, где снова был шоколад, и снова было тепло, и не было боли.