Кровь и сталь

***

Сладкая ложь. Гниющая плоть. Последнее дыхание. Готье сидел на кровати, опираясь спиной о стену. Впервые за долгое время его не приковывали — руки всё ещё были сломаны, но он мог сидеть, не падая. Перед ним стоял поднос с едой, а рядом — Скэриэл с чашкой горячего шоколада. — Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказал Скэриэл, протягивая ему чашку. — Я рад, что ты начал есть нормально. Готье взял чашку дрожащими пальцами (они уже начали немного шевелиться) и сделал глоток. Сладко, тепло, почти по-домашнему. Он чувствовал, как внутри него разливается уют. — Гедеон, — сказал он, не глядя на Скэриэла. — Как он? Скэриэл на мгновение задержал взгляд, затем улыбнулся той мягкой, лживой улыбкой, которую отрепетировал за последние дни. — Он в порядке, kleiner Prinz. Я приказал дать ему воду, перевязать раны. Ему уже лучше. Он скоро поправится. Готье поднял глаза. В них мелькнула тень надежды — последняя, умирающая. — Ты не врёшь? — Я никогда не вру тебе, — сказал Скэриэл, присаживаясь рядом и кладя руку ему на плечо. — Ты так хорошо себя ведёшь, что я решил смягчить условия для твоего брата. Он получит лекарства, еду, чистую воду. Он выживет. Только благодаря тебе. Готье почувствовал, как внутри него поднимается странное тепло. Не благодарность. Не радость. Что-то другое — облегчение, смешанное с покорностью. Он снова сделал глоток шоколада и кивнул. — Спасибо, — прошептал он. Скэриэл улыбнулся и поцеловал его в лоб. — Ты мой хороший. Пей, отдыхай. Завтра будет новый день. Он вышел, оставляя Готье одного с чашкой шоколада.

***

Подвал. Камера Гедеона. Гедеон лежал на бетонном полу, и его дыхание было прерывистым, хриплым. Нога — та самая, в которую попала пуля при отступлении — почернела, распухла, и от неё исходил запах гнилой плоти, который невозможно было перебить даже спёртым воздухом камеры. Люмьер сидел рядом на коленях, держа его голову у себя на коленях. Его лицо было мокрым от слёз, но он не издавал ни звука. Он просто гладил Гедеона по голове, по щеке, чувствуя, как тот горит в жару. — Держись, — шептал он. — Пожалуйста, держись. Гедеон открыл глаза. Они были мутными, почти невидящими. — Люмьер… — прохрипел он. — Вода… Люмьер оглянулся на дверь. Там, за решёткой, стоял охранник и равнодушно смотрел на них. — Пожалуйста, — сказал Люмьер. — Ему нужна вода. Он умирает. Охранник усмехнулся и отвернулся. — Приказа нет. Нечего пить. Люмьер сжал кулаки, но не стал умолять. Он повернулся к Гедеону и прижался губами к его лбу. — Я здесь, — сказал он. — Я не оставлю тебя. Гедеон попытался улыбнуться, но из груди вырвался только хрип. — Ты… всегда был рядом… — прошептал он. — Люмьер… я люблю тебя… — Я знаю, — ответил Люмьер, чувствуя, как сердце разрывается на части. — Я тоже люблю тебя. Мы встретимся снова. Я обещаю. Гедеон закрыл глаза. Его дыхание становилось всё тише, всё реже. Люмьер прижал его к себе и начал тихо раскачиваться, как ребёнка, чувствуя, как жар поднимается от его тела. — Не уходи, — шептал он. — Пожалуйста. Ты не должен уходить. Но он знал: если поднимется жар — это конец. И жар уже поднимался.

***

Штаб Скэриэла. Вечер. Джером стоял перед столом, докладывая обстановку. — Офицер из штаба дал информацию. Мы знаем теперь о всех партизанских стоянках. Пленники больше не нужны. Я предлагаю избавиться от них. Скэриэл задумчиво крутил в руках авторучку. — Как там Гедеон? — Он умирает. Гангрена. Без воды, без лекарств — дня два максимум. Скэриэл кивнул, и на его лице появилась лёгкая улыбка. — Прекрасно. Пусть умирает. Мы не будем его трогать. Он умрёт сам, а Готье будет думать, что я его спасаю. Так я сохраняю его покорность и избавляюсь от проблемы одновременно. — А Люмьер? — Пусть сидит с ним. Он скоро тоже умрёт от истощения. Или от горя. Мне всё равно. Скэриэл встал и подошёл к окну. — Завтра я скажу Готье, что его брат почти поправился. Что он скоро встанет. Это укрепит его веру в меня. Ещё несколько дней — и он будет моим полностью.

***

Камера. Ночь. Гедеон не спал. Он лежал на полу, чувствуя, как его тело сдаёт позиции одну за другой. Нога горела огнём, и он знал: это конец. Он не доживёт до рассвета. Люмьер сидел рядом, обнимая его, сжимая его руку в своей. — Ты слышишь меня? — спросил Люмьер. — Да, — прошептал Гедеон. — Мы встретимся. Я обещаю. В другой жизни. Там, где нет войны, где нет немцев, где мы можем просто быть вместе. Гедеон попытался сжать его руку в ответ, но сил не было. — Скажи Готье… — прохрипел он. — Скажи ему, что я люблю его… что я прощаю его… что он должен жить… — Я скажу, — ответил Люмьер, и голос его сорвался. — Я скажу. Гедеон закрыл глаза. Его дыхание стало прерывистым, потом остановилось. Люмьер сидел неподвижно, прижимая к себе его тело. Он ждал, надеялся на чудо, но чуда не произошло. Гедеон Хитклиф ушёл. Люмьер закрыл глаза и начал тихо раскачиваться в темноте, прижимая к себе холодные руки, чувствуя, как его мир рушится вместе с последним вздохом. — Ты был моим всем, — прошептал он. — И ты всегда им будешь. Он поцеловал Гедеона в лоб и заплакал — тихо, беззвучно, как умеют плакать только те, кто теряет всё. А в комнате наверху Готье пил горячий шоколад и улыбался, думая, что его брат жив. И он не знал, что его брат уже мёртв.