Cartier, Birkin & Second Chances

Родовое поместье клана Гето, скрытое в самых старых лесах Киото, разительно отличалось от залитого солнцем миланского пентхауса. Если мир Сатору кричал о себе глянцевым блеском, то мир Сугуру Гето был соткан из тишины и невидимой власти. Здесь не было золотой лепнины, неона или суетливых ассистентов. Вековые сосны охраняли покой каменных стен, в идеальном саду камней вода с тихим стуком переполняла бамбуковый сиси-одоси, а внутри огромного дома пахло старым кедром, раскаленным углем из жаровни и дорогими, выдержанными десятилетиями благовониями. Это был мир «старых денег» – консервативный, холодный, подчиненный железной дисциплине и традициям, которые не менялись веками. Сугуру Гето сидел в своем кабинете, расположенном в западном крыле поместья. Ему недавно исполнилось сорок два, но время, казалось, обошло его стороной, лишь добавив его чертам хищной, аристократичной резкости. На нем был простой на первый взгляд темно-синий кашемировый джемпер и классические брюки. Ни единой бирки или логотипа, но любой портной на Сэвил-Роу узнал бы эту ручную работу, стоящую больше, чем спортивный автомобиль. Сугуру неторопливо просматривал финансовые отчеты одной из своих логистических компаний, когда идеальную тишину коридора нарушили тяжелые, демонстративно шаркающие шаги. Сёдзи мягко разъехались в стороны. На пороге стоял Мегуми. На нем были строгие темные брюки и простая белая рубашка – единственное, что Сугуру разрешил оставить из его гардероба. Но даже в этом скромном наряде Мегуми умудрялся выглядеть как бунтарь. Рукава рубашки были небрежно закатаны, воротник расстегнут, а на запястье вызывающе сверкал тот самый браслет Cartier Juste un Clou из розового золота с бриллиантами, который подарил ему Сатору. В минималистичном интерьере японского кабинета эта вещь смотрелась как неоновая вывеска посреди древнего храма. — Отец, — Мегуми не стал дожидаться приглашения. Он прошел вглубь комнаты и тяжело опустился на кожаный диван напротив массивного дубового стола, скрестив руки на груди. Его темные глаза, точная копия глаз самого Сугуру, метали молнии. — Я требую пересмотра условий моего содержания. Сугуру медленно отложил перьевую ручку, сложил руки домиком и перевел на сына тяжелый, спокойный взгляд. — Я слушаю тебя, Мегуми. Что именно в твоем расписании кажется тебе невыносимым? — Всё! — подросток раздраженно взмахнул рукой. Бриллианты на руке игриво поймали тусклый свет лампы. — Во-первых, еда. Твои повара готовят так, словно мы живем в период Эдо. Я не могу больше есть паровой рис и водоросли! Мой омежий организм требует нормальных углеводов. В Милане нам с папой каждое утро доставляли круассаны из лучшей пекарни в Италии! Во-вторых, отсутствие интернета. Ты отключил мне Wi-Fi в гостевом крыле после девяти вечера. Как я должен общаться с друзьями? Голубиной почтой? — Твои друзья сейчас спят, учитывая разницу во времени, — ровным, лишенным эмоций голосом ответил Сугуру. — А что касается еды – это сбалансированное питание со всеми необходимыми микроэлементами для твоего здорового развития. Ты находишься здесь не в отпуске, Мегуми. Ты здесь, чтобы вспомнить о дисциплине, к которой Сатору не смог тебя приучить. При упоминании имени Сатору в кабинете неуловимо изменилось давление. Прошло семь лет с их скандального развода. Семь лет Сугуру строил вокруг себя стену из работы, многомиллиардных сделок и ледяного самоконтроля. Он считал жизнь бывшего мужа показушной, вульгарной и невыносимо шумной. Но где-то глубоко внутри, под слоями воспитания и гордости, зверь Сугуру до сих пор глухо рычал по ночам, вспоминая летящий, сладкий аромат кокоса и белых цветов. Он помнил вкус кожи Сатору, помнил, как этот сильный, независимый омега плавился в его руках, отдавая контроль. Сугуру никогда не заводил новых отношений. Заменить Сатору Годжо было попросту невозможно. — Папа говорит, что роскошь должна приносить удовольствие, — Мегуми демонстративно закатил глаза, упрямо гнув свою линию. — И вообще, папа сам всего добился! Он работал на улице в мороз, он знает, как тяжело достаются деньги и поэтому лучше всех понимает как нужно жить. А твои правила просто душат. Что я куплю на пятьдесят евро? Примерно…ничего? — Ты купишь на них понимание ценности денег, — отрезал Сугуру. В его голосе прорезалась сталь. — Роскошь должна быть тихой. Привычка сорить деньгами напоказ – удел выскочек и бедняков. Если ты хочешь больше карманных денег, ты напишешь эссе по макроэкономике, которое я задал тебе вчера. А до тех пор... Резкую отповедь прервал вибрирующий звук. Личный телефон Сугуру, лежащий на столе, засветился. На экране высветилось имя: Хакари Киндзи. Сугуру слегка нахмурился. Хакари был теневым королем игорного бизнеса Токио, человеком шумным, наглым, но крайне полезным в определенных сделках. Звонить на личный номер в середине дня он мог только по очень веской причине. Не желая прерывать воспитательный процесс и считая, что сын должен учиться присутствовать при деловых разговорах, Сугуру нажал на кнопку принятия вызова и включил громкую связь. — Слушаю тебя, Киндзи. Надеюсь, у тебя срочное дело по портовым акциям? — Здорово, Гето! — раздался из динамика хриплый, излишне бодрый голос Хакари. Его тон абсолютно не вязался с деловым этикетом, которого придерживался Сугуру. — Да к черту акции, подождут твои порты. Я по другому поводу. Мой Кирара сейчас отдыхает на Сардинии. И угадай, кого он там встретил в одном очень закрытом пляжном клубе? Сугуру внутренне напрягся. Сардиния. Именно туда, судя по рассказам Мегуми, улетел Сатору. Мегуми на диване мгновенно замер. Подростковая скука мигом слетела с его лица, уступив место острому любопытству. Он перестал качать ногой и навострил уши. — Мне не интересны светские сплетни, Киндзи, — холодно ответил Сугуру, хотя его пальцы, лежащие на столешнице, едва заметно дрогнули. — Да ладно тебе строить из себя гранитную статую, — хохотнул Хакари так громко, что динамик слегка затрещал. — Твой бывший там зажигает. Сатору Годжо. Кирара говорит, он выглядит просто отвал всего, в этих своих микроскопических плавках. Все альфы на побережье слюнями капают. Но звоню я не поэтому. Хакари сделал театральную, идеально выверенную паузу. — За ним там сейчас ухаживает один очень крупный европейский игрок. Кажется, Жан-Пьер... или как-то так. Французский текстильный миллиардер. Мужик явно настроен серьезно: арендует для Годжо яхты, перекрывает рестораны, дарит гарнитуры от Bvlgari. И знаешь, что самое интересное, Гето? В кабинете повисла мертвая тишина. Сугуру не ответил, но его челюсть сжалась так сильно, что желваки проступили на скулах. — Кирара говорит, — добил Хакари, — что Сатору впервые за семь лет после вашего развода реально принимает эти ухаживания. Похоже, твой бывший устал быть один-одинёшенек и готовится к новому браку. Ладно, бывай! Просто подумал, что тебе, как отцу его ребенка, стоит знать, с кем Мегуми, возможно, будет проводить следующее Рождество. Связь оборвалась. В комнате раздались короткие гудки, которые в оглушительной тишине японского кабинета прозвучали как удары набата. Воздух изменился в ту же секунду. Блокаторы, которые Сугуру принимал каждое утро, чтобы контролировать свои феромоны, перестали справляться. Плотный, тяжелый, почти удушающий запах горького сандала, кедра и грозового озона затопил пространство. Это был чистый, неконтролируемый альфа-инстинкт. Запах собственника, у которого нагло, средь бела дня забирают самое дорогое. Сугуру медленно опустил руки со стола. Его лицо превратилось в абсолютно неподвижную маску, но глаза потемнели, став почти черными. Семь лет. Семь лет он знал, что Сатору никого не подпускает к себе ближе, чем на расстояние вспышки фотокамеры. Семь лет он был спокоен, зная, что Годжо принадлежит только своей работе, своему бренду и их общему сыну. Это давало Сугуру иллюзию контроля. Иллюзию того, что однажды, когда они оба остынут, всё можно будет вернуть. А теперь... Какой-то француз? Текстильный магнат? Смотрит на его Сатору? Покупает его омегу стекляшками от Bvlgari? Внутри Сугуру впервые за долгое время проснулся дикий, необузданный зверь. «Никто не смеет прикасаться к моему омеге». Мегуми, сидящий на диване, почувствовал, как воздух стал густым от отцовских феромонов. Он на миг сжался в испуге от подавляющей ауры, но его мозг, натренированный Сатору во всём искать выгоду и лазейки, думал с невероятной скоростью. Пазл сложился идеально. Мегуми понял, что прямо сейчас перед ним открылась идеальная возможность не просто сбежать из этого киотского плена, но и вернуть себе свою беззаботную миланскую жизнь со всеми безлимитными картами. Нужно было лишь слегка подтолкнуть отца в пропасть. Подросток медленно поднялся с дивана, поправил манжеты рубашки и, тщательно скрывая победную улыбку, изобразил на лице задумчивое понимание. — Ах, да... — Мегуми вздохнул, глядя куда-то в стену, имитируя искреннее размышление вслух. — Папа правда говорил об этом перед отъездом… Сугуру медленно, очень медленно повернул голову к сыну. Его взгляд сейчас был полон такой холодной ярости, что был способен заморозить океан. — Что именно он говорил, Мегуми? — Ну... — подросток пожал плечами, мастерски отыгрывая невинность. — Он был очень уставшим в тот день. Сказал, что ему надоело тащить всё на себе. Что он устал быть сильным и независимым. Сказал, что ему наконец-то нужен нормальный, зрелый альфа, который будет о нем заботиться и дарить... много внимания, не ограничивая его свободу. Видимо, этот французский магнат как раз из таких. Мегуми подошел к двери и взялся за ручку сёдзи. — Честно говоря, я рад за папу, — добил подросток, глядя Сугуру прямо в глаза. — Он заслужил счастье после стольких лет одиночества. Наверное, Рождество в этом году мы проведем во Франции, в шато моего нового отчима. Ладно, отец. Я пойду писать эссе по макроэкономике. Не буду отвлекать. Мегуми выскользнул в коридор, бесшумно закрыв за собой дверь. Оказавшись в безопасности, подросток прислонился спиной к деревянной стене и беззвучно, торжествующе рассмеялся, победно вскинув кулак в воздух. План сработал безупречно. Сатору сам того не ведая, скоро будет спасен, а Мегуми получит свою Birkin. В кабинете Сугуру остался один. Тишина больше не была успокаивающей. Она давила, звенела в ушах. Альфа поднялся из-за стола. Его движения были плавными, но в них читалась скрытая, смертоносная грация хищника, приготовившегося к броску. Он подошел к панорамному окну, выходящему на сад камней. Француз. Шато. Отчим. Сугуру сжал кулаки. Ярость, раскаленная добела, выжигала изнутри всю его хвалебную сдержанность. Он слишком долго играл в благородство. Пора было возвращать сбежавшее божество обратно в семейный храм. Сугуру резко развернулся, подошел к столу и нажал кнопку селектора закрытой линии. — Наобито, — ледяным, не терпящим абсолютно никаких возражений тоном произнес он. — Да, господин Гето? — немедленно отозвался голос главного секретаря. — Выясни точную геолокацию Сатору Годжо на Сардинии. Свяжись с руководством пляжного клуба в Порто-Черво и выкупи все прилегающие к его бунгало зоны до конца недели. Ни один альфа не должен находиться от него в радиусе ста метров. — Будет сделано, господин. Что-то еще? — Да. Подготовь мой частный борт. Мы с Мегуми вылетаем в Италию. Сугуру отключил селектор и бросил взгляд на свое отражение в темном стекле окна. Его глаза пылали. Больше никаких компромиссов. Сатору Годжо принадлежал клану Гето. Он принадлежал Сугуру. И если для того, чтобы напомнить об этом упрямому омеге, придется развязать небольшую войну с европейским капиталом и перевернуть всю Францию вверх дном – Сугуру сделает это, не моргнув глазом. Отпуск Сатору официально подошел к концу.