Cartier, Birkin & Second Chances

Следующий день на Сардинии тянулся лениво, словно густой персиковый сироп. Золотой час медленно накрывал Порто-Черво. Пляжный клуб постепенно менял свой ритм: шезлонги пустели, ледяное шампанское уступало место крепким вечерним коктейлям. Сатору Годжо только что вернулся с двухчасового спа-ритуала. Его тело было невероятно расслабленным, фарфоровая кожа благоухала маслами с экстрактом черной орхидеи, а в голове царила приятная, звенящая пустота. От Мегуми за прошедшие сутки не было ни единого сообщения, и Сатору изо всех сил старался убедить себя, что воспитательный процесс в Киото идет по плану. Он опустился на свой шезлонг, лениво поправляя полы легкой шелковой накидки, и потянулся за свежим бокалом. Кирара сидел рядом, пряча глаза за темными стеклами очков, и с какой-то слишком уж загадочной полуулыбкой листал глянцевый журнал. Стоило Сатору с комфортом расположиться, как расслабленная атмосфера тёплого вечера резко изменилась. Это было похоже на то, как перед сильной, разрушительной грозой внезапно падает атмосферное давление. Воздух стал плотным, физически осязаемым. Морской бриз, пахнущий солью и кремом для загара, был безжалостно сметен, поглощен другим, куда более мощным и тяжелым ароматом. Терпкий сандал. Старый кедр. И густой озон, бьющий по обнаженным нервам, как разряд статического электричества. Сердце Сатору дрогнуло где-то глубоко в груди, глухо, мучительно ударилось о рёбра и подступило к самому горлу, забилось там с такой неистовой силой, что стало больно дышать. Этот запах… он узнал бы его и в беспамятстве, и во тьме, и на смертном одре – узнал бы сразу, без колебаний, как узнают запах родного дома после долгих лет разлуки. Сатору медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление Вселенной, распахнул глаза. Прямо перед ним, в десяти шагах, отбрасывая длинную тень на белый песок, стоял Сугуру Гето. Семь лет. Боже правый, он не видел его вживую ровно семь лет – только на редких, случайных, почти украденных у судьбы фотографиях в финансовой хронике, которые разглядывал тайком, по ночам, когда никто не мог его увидеть. Время не просто пощадило Сугуру – нет, оно, словно искусный ваятель, вылепило из него совершенный образ аристократичной, хищной, сексуальной зрелости. Мелкая сеточка морщинок легла возле тёмных, глубоких глаз; суровая, почти резкая линия подбородка говорила о твёрдости, давно перешедшей в привычку; широкие плечи, обтянутые безупречным тёмно-синим костюмом, дышали спокойной, уверенной силой. На лице Сугуру лежала печать пугающей, застарелой усталости, но тёмные глаза смотрели так цепко и горячо, с таким жадным, невысказанным чувством, что у Сатору перехватило дыхание. Казалось, словно сама жизнь на миг остановилась и замерла в груди. Из-за широкой спины альфы с абсолютно невозмутимым, даже немного самодовольным видом вышел Мегуми. Подросток был одет в мятую белую рубашку, на которую он нацепил кучу безвкусных значков – наверняка чтобы просто побесить Сугуру. Тёмные глаза, обрамлённые пушистыми ресницами, светились самодовольным ехидством, словно только что он сорвал джекпот в казино. Внутри Сатору бушевал ураган. Внутри него были сложные, необъяснимые чувства, которые противоречили друг другу. Ему хотелось вскочить, схватить Сугуру за грудки, тряхнуть его так, чтобы с него слетела это вечно спокойная маска, а лишь потом впиться в губы. Но затем, непременно нужно было бы его оттолкнуть и влепить пощёчину за все страдания, на которые он его обрёк. Но Сатору Годжо не был бы «лицом поколения», если бы не сумел остаться равнодушным – хотя бы снаружи. Всё-таки, он был омегой, ради одного взгляда которого мужчины разрушали свои браки и бизнесы. Показать бывшему, что ему всё ещё не все равно? Никогда. Сатору медленно, с кошачьей грацией потянулся на шезлонге. Он не стал садиться. Наоборот, чуть откинулся назад, позволяя шелковой накидке соскользнуть с плеча, обнажая сияющую от масла ключицу. Он сдвинул очки от Chanel на самый кончик носа и посмотрел на Сугуру поверх оправы долгим, оценивающим взглядом. В его глазах зажегся дьявольский, гипнотический огонек. — Я, должно быть, перебрал с «Беллини», — протянул Сатору низким, бархатным голосом, растягивая слова. — Иначе как объяснить, что глава клана Гето, презирающий Европу, стоит на пляже в Сардинии в костюме-тройке при плюс тридцати? Привет, Сугуру. Ты заблудился по дороге на чайную церемонию? Сугуру едва заметно сжал челюсти. Желваки прокатились по скулам. Альфа ожидал чего угодно – криков, шока, непонимания, даже побега. Но этот ленивый, вызывающе сексуальный тон бывшего мужа мгновенно выбил у него почву из-под ног. — Здравствуй, Сатору, — голос Сугуру был ровным, но в нем вибрировало едва заметное напряжение. Он сделал несколько шагов ближе, останавливаясь у самого края шезлонга. — Мегуми счел культурную программу в Киото слишком утомительной. Он запросил море. А я, как заботливый отец, решил, что смена обстановки пойдет нам обоим на пользу. Сатору тихо, заливисто рассмеялся. Звук его смеха был похож на звон дорогого хрусталя. — О, как трогательно! — он наконец-то грациозно сел, закинув ногу на ногу. Длинная, бесконечная линия бедра мелькнула в разрезе шелка. Сугуру невольно опустил взгляд, и Сатору, заметив это, удовлетворенно улыбнулся. — Вы пролетели четырнадцать часов, потому что ребенок захотел помочить ножки? Гето, дорогой, ты теряешь хватку, а ещё что-то мне говоришь про воспитание и баловство. — Я решил показать отцу что такое нормальные углеводы, — невинно вставил Мегуми, падая на пуфик рядом с шезлонгом Кирары. Кирара, к слову, спрятал лицо за журналом, чтобы не было видно его сумасшедшей, довольной улыбки. Сугуру проигнорировал реплику сына. — К тому же, — негромко, с опасной хрипотцой продолжил он, — до меня дошли слухи, что ты здесь завел весьма сомнительные знакомства. Какой-то француз. Прилетел убедиться, что репутация человека, воспитывающего моего сына, не пострадает. Повисла звенящая, идеально выверенная пауза. Сугуру не сдвинулся с места. Его взгляд, тяжелый и непроницаемый, медленно прошелся по лицу бывшего мужа, задержавшись на губах, затем скользнул ниже – по открытой ключице, по шелковой накидке, по длинным, бесконечным ногам. Семь лет он запрещал себе смотреть на фотографии Сатору. Семь лет он убеждал себя, что его бывший муж – всего лишь болезненное воспоминание, которое нужно пережить. И вот сейчас, стоя в двух шагах, он чувствовал, как его выдержка трещит по швам. — Повтори? — опасно улыбнулся Сатору, его лицо, несмотря на широко растянувшиеся губы, осталось неподвижным, словно фарфоровая маска. — Я кажется не расслышал. Повтори, что ты сказал? Мегуми на пуфике рядом с Кирарой сжался, прекрасно зная это пугающее выражение лица, которое не предвещало ничего хорошего. — Если мой отец сейчас же не включит свой мозг, нам не поздоровится. Кирара в согласии кивнул, прикрывая лицо открытым журналом. Сатору медленно, с убийственной грацией хищника, поднялся с шезлонга. Он был высоким – почти одного роста с Сугуру, – и когда он выпрямился, легкий шелк накидки соскользнул с его плеч, оставив Сатору лишь в крошечном купальнике. Он шагнул вперед, намеренно вторгаясь в личное пространство Сугуру, сокращая дистанцию до опасного минимума. Воздух между ними заискрил. Сладкий, одуряющий аромат кокоса и черной орхидеи хлестнул Сугуру по обонянию, заставляя его внутренности сжаться в тугой, болезненный узел. — Моя репутация? — голос Сатору упал до бархатного, вибрирующего шепота, в котором скрывалась бритвенно-острая сталь. Он остановился так близко, что тепло его почти обнаженного тела обжигало Сугуру сквозь ткань костюма. — Ты прилетел сюда, пересек половину земного шара, чтобы поговорить о моей репутации? Сугуру не отступил ни на миллиметр. Его глаза, черные и бездонные, скользнули по влажной от масла коже на груди бывшего мужа, спустились к идеальному прессу и снова поднялись к лицу. — Ты воспитываешь наследника клана Гето, — процедил альфа, с трудом удерживая дыхание ровным. — И если ты решил устроить кастинг на роль его отчима среди европейских нуворишей... Сатору продолжал улыбаться, хотя в голове шел такой мыслительный процесс, которому позавидуют лучшие нейросети мира. Он пытался понять о чём вообще идёт речь. Ему даже на секунду показалось, что у него инсульт или резко прогрессирующий Альцгеймер. О каком французе Сугуру говорил? Что за кастинг? В его миланском расписании из французов был только личный парикмахер и, возможно, пара арт-директоров на показах. Никаких миллиардеров, а тем более –кандидатов в отчимы. Сатору, не меняя томного, гипнотического выражения лица, на долю секунды скосил глаза в сторону шезлонгов. Мегуми сидел с таким видом, будто лично срежиссировал этот спектакль и теперь ждал оваций, а Кирара... Кирара буквально трясся за свежим выпуском итальянского Vogue, с трудом сдерживая истерический смех. Пазл, наконец, сошёлся. «Ах ты омежья интриганка», — с восхищением и легким ужасом подумал Сатору о своем лучшем друге. Кирара, по всей видимости, скормил Сугуру самую наглую ложь, какую только смог придумать, и этот консервативный, непробиваемый истукан купился на неё с потрохами. Купился так сильно, что бросил свои многомиллиардные дела и провёл четырнадцать часов в небе. И Сатору Годжо не был бы собой, если бы не решил отыграть эту роль так, чтобы получить за неё «Оскар». — Ах, ты о Жане-Пьере? — Сатору издевательски, сладко улыбнулся, и в его глазах вспыхнул дьявольский огонек, от которого альфы теряли рассудок. Он небрежно, словно поправляя невидимую пылинку, провел кончиками пальцев по лацкану идеального пиджака Сугуру. Ткань под его рукой едва заметно дрогнула, а грудная клетка альфы напряглась. — Он миллиардер, Сугуру. Но знаешь, что самое главное? Сатору сделал малюсенький шаг вперед, заставляя Сугуру вдохнуть одуряющий аромат кокоса и орхидеи, смешанный с запахом разгоряченной солнцем кожи. — Он очарователен, — прошептал Сатору прямо в губы бывшему мужу. — И он очень щедр. Знаешь, после стольких лет в одиночестве так приятно, когда за тобой красиво ухаживают. Когда дарят не нотации о традициях, а бриллианты. И когда не прячут тебя за глухими стенами японского поместья, а катают на трехпалубной яхте. Глаза Сугуру потемнели до абсолютной черноты. Маска железобетонного спокойствия разлетелась вдребезги. Инстинкт альфы взревел, требуя схватить этого невыносимого, дразнящего омегу за талию, впечатать его в себя и заставить замолчать самым радикальным, первобытным способом. — Бриллианты, Сатору? — голос Сугуру упал до глухого, рычащего звука. Его рука метнулась вперед, стальной хваткой перехватывая тонкое запястье омеги. Разряд тока прошил их обоих. Сатору судорожно выдохнул, его зрачки мгновенно расширились. — Твои стандарты упали. Раньше ты не продавался за стекляшки. — Я не продаюсь, дорогой. Я позволяю собой восхищаться, — Сатору обворожительно улыбнулся, глядя альфе прямо в глаза, и изящным, сильным движением высвободил свою руку. Сердце колотилось как сумасшедшее, но голос оставался безупречно ровным. — И вообще, ты ворвался на мой пляж, испортил мне атмосферу своими драмами и ещё пытаешься читать мне мораль? Если это всё, то я вынужден вас всех покинуть. У меня на вечер запланирован... весьма плотный график. Сатору развернулся, чтобы уйти к бару, но Сугуру сделал то, чего он добивался с самого начала. — Твой график на сегодняшний вечер свободен, — отрезал Сугуру, и его голос больше не оставлял пространства для маневра. Это был голос главы клана, альфы, который не принимает отказов. — Я забронировал лучший стол в ресторане этого клуба. Стол на четверых. Ужин в восемь. Ты, я, Мегуми и… Кирара. Сатору чуть повернул голову через плечо и лениво, медленно облизнул губы. — Приглашаешь на свидание, Гето? — усмехнулся он. — Семь лет молчал, а теперь пытаешься купить моё прощение ужином? — Пытаюсь убедиться, что наш сын будет есть нормальную еду в компании обоих родителей, — не моргнув глазом, парировал Сугуру. — В восемь, Сатору. И, пожалуйста, надень что-нибудь, что не будет провоцировать каждого второго альфу в этом ресторане на остановку сердца. Сатору тихо, переливчато хмыкнул. — Я надену то, что посчитаю нужным. — Сатору надел спавшую накидку и послал Сугуру воздушный поцелуй, от которого у того дернулась щека. — До вечера, Мегуми. И до вечера... Гето. Посмотрим, не разучился ли ты держать нож и вилку за эти годы. Сатору удалился, покачивая бедрами с убийственной, гипнотической грацией, что даже будь Сугуру святым, он бы всё равно не смог оторвать взгляда от аккуратных ягодиц, которые просвечивали сквозь лёгкую ткань. Кирара, подхватив свой журнал и старательно пряча улыбку, поспешил следом. Сугуру остался стоять на песке. Он смотрел вслед уходящему омеге, и его грудная клетка тяжело вздымалась. Четырнадцать часов полета. Никакого сна. И одно-единственное столкновение с Сатору Годжо, которое доказало Сугуру простую истину: он абсолютно, безнадежно и навсегда болен этим человеком. — Отец, — тихо позвал Мегуми, стягивая с рубашки дурацкие значки. — Если ты сейчас же не выпьешь двойной эспрессо, ты упадешь в обморок прямо на этот песок. А папочка не любит слабаков. Сугуру медленно выдохнул, зачесывая растрепавшиеся темные волосы назад. — Твой папа, Мегуми, — мрачно, но с затаенным восхищением произнес он, — это стихийное бедствие. Пошли. Вечером нас ждёт война.