Cartier, Birkin & Second Chances

Ужин на открытой террасе ресторана, парящей прямо над бьющимися о скалы Тирренского моря волнами, обещал стать главным светским событием вечера. Сугуру сидел за столиком, и, несмотря на убийственную усталость после четырнадцати часов перелёта, выглядел как властелин мира. Он сменил строгий дорожный костюм на темную, идеально выглаженную рубашку, расстегнутую на пару пуговиц, но его осанка и тяжелый, пронзительный взгляд выдавали в нем человека, привыкшего повелевать. Мегуми, сидевший напротив отца, как истинный омега, воспитанный иконой стиля, к ужину тоже подготовился. От утренней мятой рубашки со значками не осталось и следа. Подросток сменил ее на легкий шелковый костюм-двойку цвета слоновой кости от Loro Piana, волосы были небрежно, но идеально уложены, а на запястье призывно сверкал бриллиантовый браслет. Мегуми сидел с безупречной осанкой, листая меню. А затем появились они. Когда Сатору вошел на террасу в компании Кирары, едва слышимый гул разговоров за соседними столиками прекратился вовсе. Тишину разрезала только приятная мелодия одинокой скрипки, сделав выход Сатору ещё более впечатляющим. Он не просто проигнорировал просьбу бывшего мужа «одеться скромнее» — он воспринял её как вызов. И, надо сказать, подготовился он к нему с жестокостью серийного убийцы. На Сатору был струящийся костюм цвета черного жемчуга. Пиджак был надет на абсолютно голое тело, а вырез спускался почти до солнечного сплетения, открывая вид на сияющую, покрытую бронзовым загаром кожу и длинную бриллиантовую нить Bvlgari, кончик которой провокационно терялся где-то в тенях. Он шел к их столику неспешным, тягучим шагом. Воздух вокруг него искрил от стервозной уверенности и сладкого, дразнящего аромата кокоса и черной орхидеи. Его дикая, необузданная энергия омеги била наотмашь. Глаза Сугуру потемнели настолько, что радужка полностью слилась со зрачком. Он так сильно сжал ножку хрустального бокала с водой, что тот издал жалобный, предупреждающий хруст. Воздух вокруг их столика мгновенно потяжелел от собственнического, густого запаха сандала и озона. Сугуру буквально возвел невидимую стену из феромонов, отсекая любые чужие взгляды от своего омеги. Подойдя к столику, Сатору даже не посмотрел на Сугуру. Он изящно кивнул подоспевшему метрдотелю и заговорил. Он сделал это специально. Семь лет назад итальянский Сугуру ограничивался словами «grazie» и «ciao», а меню в ресторанах он читал исключительно на английском. Сатору же за эти годы в Милане впитал этот язык кожей, пропитался его страстью, темпераментом и мелодичностью. И сейчас он намеревался использовать его как элегантное оружие, чтобы показать бывшему мужу: «У меня есть целый мир, в котором ты ничего не понимаешь». — Buonasera, caro. Il tavolo è perfetto, grazie, — мягко промурлыкал Сатору на безупречном, текучем итальянском, наградив метрдотеля улыбкой, от которой тот едва не забыл, как дышать. Затем Сатору перевел сияющий взгляд на сына. — Amore mio, sei bellissimo stasera, — он наклонился, позволив бриллиантовой цепи качнуться на обнаженной груди, и поцеловал Мегуми в щеку. — Шелк тебе невероятно к лицу. — Grazie, papà. Anche tu non sei male, — невозмутимо отозвался Мегуми на таком же идеальном итальянском. — Хотя отец явно считает иначе. Кажется, у него сейчас случится инфаркт. Сатору наконец-то соизволил перевести взгляд на Сугуру. Его голубые глаза, подведенные легкой дымкой, блеснули в свете свечей с плохо скрываемым торжеством. Он опустился на стул напротив бывшего мужа с грацией, достойной королевской аудиенции, и неспешно развернул салфетку. — Ты опоздал на двадцать минут, — сухо, с трудом сдерживая вибрирующее рычание в голосе, констатировал Сугуру. Он физически не мог оторвать взгляд от выреза на груди бывшего мужа. — Mio dio! Это всё невыносимые муки выбора, дорогой, — Сатору обворожительно улыбнулся, подперев подбородок рукой, отчего вырез пиджака распахнулся еще шире. — Никак не мог решить, какой именно гарнитур надеть на ужин с бывшим мужем. Как тебе? Не слишком... скромно? — Выглядит так, будто ты в спешке забыл надеть рубашку, — процедил Сугуру, чувствуя, как внутри закипает ревность. — Рубашку? — Сатору театрально приподнял бровь и бросил короткий взгляд на Кирару, который уже усаживался рядом с Мегуми. — Кирара, солнце, ты слышал? Он считает, что я забыл надеть рубашку. — Варвар, — флегматично отозвался Кирара, не поднимая глаз от меню коктейлей. — Совершенно не разбирается в эстетике итальянского кроя. Сугуру проигнорировал реплику и продолжал сверлить взглядом бывшего мужа. Его голос, когда он заговорил снова, звучал тихо, обманчиво спокойно – так шумит вода за секунду до того, как закипеть. — Ты сделал это намеренно. — Понятия не имею, о чем ты, — пропел Сатору, разворачивая салфетку и укладывая ее на колени. — Я просто надел то, в чем чувствую себя комфортно. Ты ведь всегда говорил, что омега должен чувствовать себя комфортно в одежде, не так ли? Или это было что-то про «скромность» и «достоинство»? Ah, scusami, la memoria mi gioca brutti scherzi. Sono passati tanti anni! Мегуми за соседним стулом вжал голову в плечи, но не мог оторвать взгляда от родителей. Это было лучше любого блокбастера. Кирара, уже успевший сделать заказ официанту, смотрел на сцену с выражением человека, который поставил крупную сумму на нужную лошадь и наблюдает, как она вырывается вперед. Сугуру медленно выдохнул. Один раз. Второй. Его ноздри раздувались, а пальцы, лежащие на скатерти, едва заметно подрагивали. Он поднял глаза к потолку террасы, будто искал там помощи у высших сил, а затем снова посмотрел на Сатору. В его темных глазах читалась сложная гамма чувств: раздражение пополам с восхищением, ярость пополам с чем-то куда более опасным. — Ты невыносим, — произнес он наконец. — О, мы это уже выяснили, когда разводились, — Сатору сделал глоток воды из бокала, не сводя с Сугуру глаз поверх хрустального края. — У тебя было семь лет, чтобы отдохнуть от меня. И, признаться, я надеялся, что этот отпуск продлится до конца моих дней. Подошедший в этот момент официант выглядел так, словно предпочел бы оказаться в эпицентре извержения Везувия, а не у этого столика. Тяжелая, удушающая аура японского альфы буквально вдавливала беднягу в террасную доску. Сугуру, даже не взглянув в раскрытое меню, заказал двойной эспрессо без сахара и стейк прожарки rare, чеканя слова на сухом, безупречном английском. Сатору же, напротив, устроил из заказа настоящую театральную сцену. Он перевел взгляд на официанта, подарил ему мягкую, интимную улыбку и принялся с придыханием обсуждать на итальянском урожай вина, свежесть морепродуктов и то, какой именно белый трюфель лучше подойдет к пасте Мегуми. Каждое «grazie, carissimo», слетавшее с губ омеги, заставляло челюсть Сугуру сжиматься все сильнее. Когда официант, белый как мел, сбежал с их заказом, напряжение за столом можно было резать ножом для мяса. — Итак, — Сугуру медленно откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Его взгляд, острый как лезвие катаны, скользнул по пустующему пространству вокруг них. — Я забронировал стол на четверых. Зная твои новые, свободные европейские привычки, я был почти уверен, что ты попытаешься притащить своего французского спонсора. Сатору внутренне возликовал. Сугуру просто не мог отпустить эту тему. Он давился ревностью, как битым стеклом, но остервенело пытался его прожевать. Сатору, который всё ещё нес в себе глубокую, кровоточащую обиду за расставание и тяжелый развод намеревался его помучать как следует. Он картинно вздохнул, опустив пушистые белые ресницы. Сатору изящно подцепил со стола свой телефон, разблокировал экран и с легкой, издевательской полуулыбкой развернул его к Сугуру. На ярком дисплее светилась страница финансового издания Bloomberg с кричащими красными графиками, стремительно ползущими вниз. — C'est la vie, — печально произнес омега, хотя в глубине его сапфировых глаз победно плясали черти. — Жан-Пьер очарователен, но сегодня он оказался катастрофически занят. Буквально за час до ужина одна пташка принесла ужасную весть… акции фабрик моего нового «ухажера» рухнули из-за внезапного, агрессивного поглощения. Какое невероятное, мистическое совпадение, правда? Сатору заблокировал телефон, убрал его и подался вперед, впиваясь взглядом в непроницаемое лицо бывшего мужа. — А после этого и сам бедняга Жан-Пьер прислал мне паническое голосовое сообщение. Чуть ли не плакал. А он ведь так хотел прокатить меня на своей новой трехпалубной яхте под луной. Написал огромную тираду о том, как ему безумно жаль лишаться моей компании. Сугуру чуть сузил глаза, и уголок его губ едва заметно дрогнул в пугающей, хищной полуулыбке. Он даже не попытался отрицать свою причастность. — Какая жалость. Видимо, европейский бизнес слишком хрупок. В отличие от азиатского, который умеет защищать свои активы, — Сугуру оперся предплечьями о стол. — Надеюсь, ты не слишком убит горем из-за сорвавшегося свидания? — Sopravviverò, — Сатору томно вздохнул, поправляя бриллиантовую цепь, чтобы она привлекала еще больше внимания. — В конце концов, Жан-Пьер очень щедр и умеет заглаживать вину. Но знаешь, Сугуру... лететь четырнадцать часов только для того, чтобы устроить незаконный финансовый саботаж чужому бизнесу и распугать моих ухажеров – это уже даже не смешно. — Я прилетел не ради твоих ухажеров, Сатору, — жестко, чеканя каждое слово, парировал Гето. Его феромоны, плотно окутывающие Сатору, кричали совершенно об обратном, но голос оставался стальным. — Я прилетел проверить, в какие условия ты хочешь поместить моего сына. Маска глянцевой итальянской дивы начала стремительно сползать с лица Сатору. Темперамент, который он годами взращивал в Милане, помноженный на застарелую обиду, требовал немедленного выхода. — Ma che cazzo dici?! — Сатору тоже подался вперед, всплеснув руками так резко, что бриллианты на груди звякнули. Лица бывших супругов оказались разделены лишь узкой полоской стола. — Наш сын, Гето! — с нажимом произнёс он. — Наш сын прекрасно живёт. Лучше, чем многие дети! Неужели ты думаешь, что я не думаю в первую очередь о его благополучии? — Его омежья природа только формируется, — голос Сугуру понизился до опасного, рокочущего рыка. — Ему нужна дисциплина. Ему нужен правильный пример, Сатору! А не жизнь на чемоданах между бутиками и палубами непонятных альф, которые покупают твое внимание за стекляшки! Это стало последней каплей. — Мой пример безупречен! — прошипел Сатору. Его глаза опасно сверкнули. Он с силой сжал салфетку в руках. — Я вырастил его уверенным в себе, я не запираю его в четырех стенах, не заставляю медитировать на камни и давиться сброженными бобами! — Ты воспитываешь его так, будто весь мир должен падать к его ногам по щелчку пальцев! — голос Сугуру тоже повысился, прорывая ледяной панцирь. — Porca miseria, да, должен! Потому что он мой сын! — Сатору ударил ладонью по столу, заставив приборы жалобно подпрыгнуть. Его голос болезненно задрожал. — Потому что io so, каково это, когда у тебя нет ничего, кроме гребаного подноса с грязной посудой в забегаловке на вокзале Киото! Я убивался на этих чертовых подиумах до обмороков, чтобы он никогда не узнал, что такое считать копейки! А ты, Сугуру? Чему ты его учишь?! Сугуру замер. Он смотрел на разъяренного, прекрасного в своем гневе Сатору так, словно видел его насквозь – видел не топ-модель в бриллиантах, а того самого одинокого, раненого мальчишку, которым Сатору когда-то был. — Я пытаюсь научить его тому, что роскошь – это не повод для тщеславия, — тихо, но невыносимо тяжело произнес Сугуру, не отводя взгляда. — И тому, что настоящая любовь не измеряется ценниками в бутиках Hermès. — Amore?— Сатору горько рассмеялся, откинувшись на спинку стула. Искры гнева в его глазах сменились прозрачным отчаянием. — О, так мы заговорили про amore? Что ты вообще знаешь о любви, bastardo? Любовь – это когда ты гордо замолкаешь на несколько лет, потому что твой омега оказался «слишком вульгарным»?! Любовь – это делить ребенка через адвокатов?! Sei un codardo, Сугуру! Ты испугался, что не сможешь контролировать меня, и просто вышвырнул! А теперь прилетаешь и строишь из себя заботливого отца и ревнивого альфу?! Сугуру резко побледнел. Его броня трещала по швам под градом этих пропитанных болью слов. Он открыл рот, чтобы ответить, чтобы крикнуть, как сильно Сатору ошибается, как эти семь лет выжгли его самого дотла, но сказать он ничего не успел. — Так, стоять! Все замерли! — вмешался Кирара, отставляя свой бокал с вином. — Я пожертвовал просмотром своего любимого сериала, своим временем, своей нервной системой – и ради чего?! Ради того, чтобы вы тут поубивали друг друга?! — Кирара, не вмешивайся, — начал Сатору, но его друга уже было не остановить. — «Не вмешивайся»?! — Кирара всплеснул руками. — Сати, солнце мое, ты только что назвал его bastardo и codardo в одном предложении! На итальянском! В ресторане! Ты посмотри, официанты попрятались за барной стойкой! Скрипач перестал играть! Ты понимаешь, что завтра об этом будет говорить весь Порто-Черво? — Мне все равно, — огрызнулся Сатору, но его голос дрогнул. — А мне нет! — Кирара стукнул ладонью по столу с той же энергией, с какой минуту назад это делал Сатору. — Потому что я твой лучший друг, и я не позволю тебе разрушить то, что еще даже не началось! — он резко развернулся к Сугуру, и его палец уткнулся в грудь альфы. — А вы! Вы, господин Гето! Я понимаю, что вы – глава клана, повелитель каменных садов и живое воплощение дисциплины. Но, может быть, вместо того чтобы устраивать финансовые диверсии против французских текстильщиков, вы просто скажете своему бывшему мужу то, зачем вы на самом деле прилетели?! Сатору резко поднялся со стула. Движение было порывистым и нервным. Салфетка соскользнула с его колен и белым пятном упала на каменные плиты. Бриллиантовая нить качнулась, поймав свет свечей и разбросав по скатерти горсть холодных искр. — Basta, — произнес он. Его голос прозвучал глухо и сломлено. — Хватит. Я не могу. — Сатору... — Сугуру тоже начал подниматься, но Сатору выставил перед собой ладонь, останавливая его. — Нет. Не надо. Я думал, что смогу, — он говорил быстро, сбивчиво, его итальянский акцент проступал все сильнее от волнения. — Я думал, мы посидим как цивилизованные люди, обсудим Мегуми, может быть, даже посмеемся над твоей нелепой ревностью к французу. Но я не могу. Я не могу сидеть здесь и делать вид, что этих семи лет не было. Он схватил со стола клатч, судорожно сжимая его в пальцах. — Ты понятия не имеешь, через что я прошел, — продолжил он, глядя куда-то мимо Сугуру, в темноту за перилами террасы. — Ты думаешь, я просто жил своей роскошной жизнью, тратил деньги и радовался свободе? Ты думаешь, мне было легко? Каждый гребаный день я просыпался и думал – может, сегодня? Может, сегодня он позвонит и скажет, что был неправ? Что я был ему нужен не как идеальный омега, а просто как я? — Пап... — тихо подал голос Мегуми, но Сатору даже не услышал его. — Но ты не звонил, — его голос сорвался на шепот. — Ты просто исчез. Ты отправил ко мне адвокатов, счета и график посещений. Как будто я был... — он осёкся, не решаясь озвучить собственные мысли. — Как будто наши отношения были обычным деловым соглашением, которое подошло к концу. Так что нет, Сугуру. Я не могу сидеть тут и слушать, как ты говоришь про «условия» и «репутацию». Я думал, этот ужин – хорошая идея. Я ошибся. Он резким движением поправил пиджак, вскинул голову – маска снова была на месте, но держалась на честном слове – и развернулся к выходу с террасы. — Сатору, подожди! — Сугуру вскочил со стула, но Сатору уже шел прочь. Его каблуки выбивали по каменным плитам частую, нервную дробь. Кирара и Мегуми застыли на своих местах. Лицо подростка побледнело, а в темных глазах застыл ужас. Он снова видел, как взаимоотношения родителей рассыпались и то хрупкое перемирие устрашающе пошатнулось. Кирара сжал его ладонь под столом, но сам выглядел не лучше. — Гето! — прошипел он, когда Сугуру на секунду замешкался у стола. — Ну же! Что вы стоите?! Сугуру не нужно было повторять дважды. Он сорвался с места и в несколько широких шагов пересек террасу. Его рука мягко, но уверенно сомкнулась на запястье Сатору как раз в тот момент, когда тот уже взялся за ручку двери, ведущей внутрь ресторана. — Отпусти, — не оборачиваясь, произнес Сатору. Его голос унизительно и беззащитно дрожал. — Нет, — тихо ответил Сугуру. — Я сказал, отпусти меня, Гето! — А я сказал – нет. Сатору резко развернулся, чтобы бросить в него еще одну гневную тираду, но слова застряли в горле. Потому что Сугуру смотрел на него не с холодным превосходством, не с осуждением, не с привычной отстраненной маской. Он смотрел на него так, как смотрел много лет назад –в их самый первый поцелуй, в их самую первую ночь, в их самое первое «люблю». Отчаянно, жадно, беспомощно. — Ты прав, — сказал Сугуру. — Во всем. Сатору моргнул. — Что? — Ты прав, — повторил Сугуру, и каждое слово давалось ему с видимым трудом, но он не отводил взгляда. — Я трус. Я испугался. Только не тебя, а себя. Того, что я чувствовал. Того, что я не мог контролировать. Ты был... ты есть... самое яркое, что случалось в моей жизни. И я не знал, что с этим делать. Сугуру сделал полшага вперед, окончательно уничтожая дистанцию между ними. Он не выпускал запястье Сатору, но его стальная хватка превратилась в отчаянную и бережную. — Мой мир… Вековые устои, эти чертовы традиции, бесконечный контроль… Я и подумать не смел, что можно иначе. Что можно просто жить, — голос Сугуру звучал глухо. Могущественный глава клана Гето прямо сейчас стоял у всех на виду и добровольно, своими руками вскрывал собственную грудную клетку. — И вдруг — ворвался ты. Словно луч света в пасмурный полдень ударил в затхлую комнату. Яркий – до рези в глазах, свободный – как ветер над степью. Ты смеялся, и от этого смеха всё, что я привык почитать незыблемым, вся моя выстроенная в строгие ряды жизнь летела кувырком. Я смотрел на тебя и чувствовал: ради одного лишь твоего мимолётного желания я готов отказаться от всего, что в меня вбивали годами. Про дисциплину, выдержку, суровую скромность – всё, что составляло мою суть, – я забыл бы в тот же миг, только помани. И я… испугался. Испугался до слабости в коленях, что растворюсь в тебе без остатка, потеряю себя. — Сугуру тяжело сглотнул. Его голос дрогнул, показывая боль, которую он прятал за каменным фасадом все эти годы. — Ты был моим маленьким, ослепительным солнцем. И вместо того чтобы тихо греться в живительных лучах, благоговеть и благодарить, я захотел присвоить тебя, заточить для одного себя. Спрятать от всего мира за высокими, глухими стенами. Сатору замер, перестав вырываться. Его дыхание сбилось, а сапфировые глаза, в которых стояли тяжелые, непролитые слезы, потрясенно расширились. Он жадно ловил каждое слово. Сугуру говорил. И его голос пропитывала горечь запоздалого прозрения, что приходит лишь тогда, когда ничего уже не исправить. Его большой палец медленно, почти невесомо скользил по тонкой, как рисовый пергамент, коже запястья Сатору. В этом робком, бережном движении было куда больше слов, чем могла вместить человеческая речь. — Мне всё казалось тогда… — Сугуру заговорил тише, будто вслушиваясь в самого себя. — Я говорил себе: стоит лишь позволить тебе сиять во всю мощь, оставить в этом сумасшедшем, оглушительном мире – в мире подиумов, блеска софитов и тысяч чужих, жадных взглядов, – и я потеряю тебя. Этот липкий, животный страх и полное, беспросветное непонимание … как любить? как удержать? как дышать рядом с тем, кто самим своим существованием опровергает любые границы? Он сбился на мгновение, провёл языком по пересохшим губам, а его дрожащий, устремлённый на тонкие пальцы Сатору взгляд, застыл. — Я ломал тебя, мой бедный, мой светлый. Ломал, сам того до конца не сознавая, своими проклятыми правилами. Прикрывался традициями клана – этой вечной, неподъёмной броней – и требовал от тебя невозможного. Потому что только так, только в этом жёстком, вымученном порядке я обретал иллюзию, что ты у меня в руках. Я душил тебя своей заботой, Сатору. Укутывал в свою любовь, не понимая, что под этой плотной тканью гашу твой трепетный свет. Сугуру выдохнул. Этот выдох был похож на стон, долго сдерживаемый где-то под сердцем. — И когда наконец, очнувшись, я увидел, что творю – что вот этими самыми руками убиваю то единственное, ради чего стоило жить, – я поступил так, как всегда поступает трус. Сбежал. Убедил себя, что отпуская тебя, разрывая то, что между нами было, я спасаю нас обоих. Красивая, благородная ложь… А на деле я был просто полным, непроходимым идиотом. По щеке Сатору скатилась первая, обжигающая слеза. — Знаешь, насколько я был жалок все эти семь лет? — Сугуру горько, надломленно усмехнулся, глядя прямо в заплаканные глаза бывшего мужа. — Помнишь свою первую, лимитированную парфюмерную линейку? Ту самую, которую ты создал на основе химического анализа своих феромонов с нотами кокоса и черной орхидеи? Сатору судорожно кивнул, не понимая, к чему ведет Сугуру. — Я через подставных лиц и европейские счета скупил тогда практически половину тиража. И все эти семь лет я, как сумасшедший, брызгал ими свои подушки каждую ночь, — хрипло признался Сугуру, наклоняясь еще ближе, так, что их губы почти соприкасались. — Потому что без твоего запаха... без иллюзии того, что мое солнце всё еще рядом, я задыхался. Я физически не мог спать. Когда Хакари позвонил мне и сказал, что ты готов впустить в свою жизнь кого-то другого... Я понял, что готов развязать войну, скупить всю Европу и перевернуть мир, лишь бы не отдавать тебя никому. Я прилетел не контролировать тебя. Я прилетел умолять тебя вернуться. Ti prego, amore mio. Услышать это невероятное, выворачивающее душу признание – на итальянском, с легким, грубоватым японским акцентом – из уст консервативного Сугуру Гето было тем самым контрольным выстрелом, который окончательно разрушил последнюю оборонительную стену внутри Сатору. Сатору издал звук, похожий на сдавленный стон, и ударил Сугуру кулаком в грудь. Один раз. Второй. Слабо, не вкладывая и толики силы, просто выплескивая остатки накопившейся за семь лет боли. — Stupido... Какой же ты идиот, Сугуру... — прошептал Сатору, а затем сам судорожно подался вперед, обвивая руками шею своего альфы, зарываясь дрожащими пальцами в его темные волосы. Сугуру мгновенно, с низким первобытным рычанием обхватил его за талию, прижимая к себе так крепко, словно пытался физически вплавить его в свое тело. Он уткнулся носом в изгиб шеи Сатору, жадно, до головокружения вдыхая сладкий, дурманящий аромат кокоса и черной орхидеи, исходящий теперь не от парфюма, а от самой кожи его омеги. За их спинами, за столиком, Кирара с огромным облегчением выдохнул и откинулся на спинку стула, залпом допивая свое вино. Мегуми, чьи глаза тоже предательски блестели, шмыгнул носом и демонстративно уткнулся в меню десертов, чтобы скрыть счастливую, абсолютно детскую улыбку. — Знаешь, Мегс, — тихо хмыкнул Кирара, подзывая официанта легким жестом. — Кажется, платить по счету сегодня придется нам с тобой. Спорим, мы не увидим их минимум до завтрашнего вечера? — Слава богу, — пробормотал подросток, стирая невидимую пылинку с глаза. — Я готов отдать все свои карманные за год, лишь бы эти двое наконец-то успокоились. Заказывай фисташковое джелато, дядя Кирара. Празднуем!