Cartier, Birkin & Second Chances

Сугуру не видел и не слышал ничего вокруг. Одной рукой он достал из кармана бумажник, не глядя бросил на ближайший столик свою личную черную карту Centurion и подхватил Сатору на руки. Тот инстинктивно обвил длинными ногами его бедра, пряча заплаканное лицо на его широком плече. Сугуру вынес его с террасы, спустившись по деревянным ступеням прямо на приватный пляж. Влажный ночной песок помогал быстро передвигаться, а шум прибоя полностью заглушал сбивчивое дыхание обоих. Сугуру нес его к своему бунгало почти бегом, сжигаемый заживо семилетней жаждой. Сатору в его руках был невероятно горячим, податливым; он покрывал судорожными поцелуями его шею и челюсть, оставляя влажные следы на коже. Едва они оказались внутри просторного, утопающего в полумраке бунгало, Сугуру ногой захлопнул дверь. Щелкнул электронный замок, окончательно отрезая их от всего остального мира. — Сатору... — выдохнул Сугуру, прижимая его к прохладной стене бунгало. — Zitto. Никаких больше разговоров, — задыхаясь, прошептал Сатору. Его голубые глаза в темноте пылали страстным, неумолимым огнём. И тогда Сугуру перестал сдерживаться. Он вжал Сатору в стену всем своим мощным телом. Его губы тут же накрыли рот Сатору в голодном, почти грубом поцелуе. Это не было похоже на их первый нежный, полный слез и прощения поцелуй на террасе. Это был поцелуй-жажда, поцелуй-голод, поцелуй человека, который семь лет провел в пустыне и наконец добрался до воды. Сатору ответил с той же яростью. Его пальцы вцепились в волосы Сугуру, сжимая темные пряди, притягивая ближе, хотя это уже было физически невозможно. Он кусал его губы, всхлипывал в поцелуй и крепко сжимал ногами его талию, словно боялся, что Сугуру снова исчезнет. — Я скучал, — прорычал Сугуру, отрываясь от его губ и прокладывая дорожку из поцелуев по шее, по ключице, по вырезу, который сводил его с ума весь вечер. — Я так сильно скучал, ты даже не представляешь. — Представляю, — выдохнул Сатору, запрокидывая голову и подставляя горло под его губы. — Я знаю. Я тоже. Каждый день. Каждую ночь. Семь лет, Сугуру. Семь... Договорить он не успел – Сугуру снова накрыл его рот поцелуем, заглушая слова, которые были уже не нужны. Все уже было сказано там, на террасе. Теперь говорили только тела. Сугуру оторвал его от стены и понес в спальню, не прерывая поцелуя. Он уложил Сатору на широкую кровать, застеленную белоснежным египетским хлопком, и на секунду замер, возвышаясь над ним. Лунный свет, проникающий сквозь панорамные окна, серебрил кожу Сатору, запутывался в бриллиантовой нити, рисовал тени на его острых ключицах и плоском животе. — Ты прекрасен, — произнес Сугуру хрипло. — Ты всегда был прекрасен, но сейчас... Сатору, ты даже не понимаешь, что ты со мной делаешь. — Покажи мне, — прошептал Сатору, глядя на него снизу вверх потемневшими, опьяненными желанием глазами. — Не словами, Сугуру. И Сугуру показал. Он избавил Сатору от пиджака одним движением. Шелк, словно и сам хотел, плавно соскользнул с плеч и заструился на пол, а следом за ним полетела бриллиантовая нить, жалобно звякнув. Теперь Сатору лежал перед ним обнаженный по пояс. Лунный свет рисовал на его коже серебряные узоры. Сугуру склонился над ним и начал целовать. Медленно, мучительно, обстоятельно. Он целовал каждую родинку, каждый шрам, каждый дюйм кожи, который так и не смог забыть за семь лет разлуки. Он целовал его плечи, его грудь, его ребра, он спускался ниже и ниже, пока Сатору не начал извиваться под ним, вцепляясь пальцами в простыни. — Сугуру... — простонал он. — Пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — альфа поднял голову, и в его темных глазах блеснул опасный, собственнический огонек. — Скажи мне, что мне для тебя сделать? — Ты невозможен, — всхлипнул Сатору, но в его голосе совсем не было злости, лишь желание, которое требовало немедленного утоления. — Я семь лет не прикасался к тебе, — тихо ответил Сугуру, и его голос дрогнул. — Позволь мне... насладиться. Позволь мне всё вспомнить. Сатору посмотрел на него – на своего сильного, властного, невыносимого альфу, который сейчас глядел на него во все глаза с таким благоговением, словно он был божеством, сошедшим с небес – и медленно кивнул. — Хорошо, — прошептал он, откидываясь на подушки и позволяя себе наконец расслабиться. — Вспоминай. И Сугуру вспомнил. Он вспомнил, как Сатору любит, когда его целуют в ямочку под ухом, в изгиб талии, в нежную кожу на внутренней стороне бедра. Он вспомнил, как Сатору дышит, когда возбуждение становится невыносимым – часто, прерывисто, с тихими всхлипами на выдохе. Он вспомнил, как Сатору произносит его имя в моменты наивысшего наслаждения – не «Гето», не «Сугуру», а просто «Сугу», как называл его только он один, много лет назад, в их общей постели в Киото. — Сугу... — выдохнул Сатору сейчас, и у Сугуру перехватило дыхание. — Сугу, пожалуйста, я больше не могу... — Можешь, — прошептал он, накрывая тело Сатору своим. — Мы ждали семь лет. Мы можем подождать еще немного. — Я не хочу ждать! — в голосе Сатору прорезалась та самая капризная, требовательная нотка, которую Сугуру так ненавидел и так обожал. — Я хочу тебя. Сейчас. И если ты не… Он не договорил. Сугуру накрыл его рот глубоким, влажным поцелуем и одновременно его пальцы скользнули ниже, туда, где тело Сатору уже истекало влагой. Толстый язык, интенсивными, но вальяжными движениями вылизывал мягкий, расслабленный рот, в то время как запястье между длинных ног двигалось быстрыми, резкими движениям. Бесстыжие, хлюпающие звуки истекающего лона Сатору смешались с громкими, дрожащими стонами. — Сугу... — простонал он, сжимая пальцами его плечи, оставляя на загорелой коже белые полумесяцы от ногтей. — Dio! Прошу… Сугуру, вместо того, чтобы дать Сатору то, чего тот хочет, замедлил движение руки и дразняще развел пальцы внутри. Мягкая, тугая плоть плотно облегала его костяшки. Сатору, судорожно хватая воздух ртом, подался бедрами навстречу, умоляя о большем. — Больше никогда, — прорычал Сугуру, наклоняясь к его уху. — Слышишь меня, Сатору? Больше никогда я тебя не отпущу. Ты – мой. Мой омега. Мое солнце. И никакой французский магнат, никто в этом мире не встанет между нами. Сатору тихо рассмеялся, но смех тут же перешел в стон, когда пальцы Сугуру коснулись внутри той самой точки, от которой перед глазами рассыпались искры. — Никакого француза не было, — выдохнул он. — Я понятия не имею, что тебе наплели, но я отшил Жана-Пьера в первую же минуту. Сугуру моргнул. А затем громко и искренне расхохотался. — Что ж, Гето-групп теперь мажоритарный акционер его компании. — Тебе совсем не стыдно? — счастливо улыбнулся Сатору. Сугуру склонился ниже, и его губы изогнулись в медленной, предвкушающей улыбке. Вместо ответа он начал прокладывать дорожку из поцелуев вниз по телу Сатору – по шее, по ключицам, по груди, задерживаясь на каждом миллиметре кожи. — Сугу... — дыхание Сатору сбилось. — Что ты... — Я же сказал, — выдохнул Сугуру, спускаясь ниже, к плоскому животу, целуя каждую выступающую косточку. — Я хочу вспомнить тебя. Он добрался до бедер. Сатору инстинктивно развел их шире, позволяя устроиться между ними. Брюки, которые Сугуру так и не снял до конца, полетели на пол. Теперь ничто не разделяло их – только лунный свет, освещавший влажную кожу Сатору, да тяжелое, частое дыхание обоих. Сугуру на секунду замер, глядя на открывшуюся картину. Его омега лежал перед ним полностью обнаженный – длинные ноги, узкая талия, острые ключицы и разметавшиеся по подушке белоснежные волосы. А между ног – влажная, блестящая в лунном свете, истекающая смазкой розовая плоть, жаждущая принять его. — Почему ты стал ещё прекраснее? — прошептал Сугуру. — Разве такое возможно? Он склонил голову и медленно, почти благоговейно провел языком по внутренней стороне бедра. Сатору вздрогнул и застонал, вцепляясь пальцами в простыни. — Не дразни... — выдохнул он. — Разве я дразнюсь? — удивлённо прошептал Сугуру. Его горячее дыхание коснулось самой чувствительной точки между ног Сатору. — Я хочу распробовать тебя везде. И он припал губами к влажному лону. Сатору вскрикнул, выгибаясь дугой. Горячий, широкий и знающий каждое его тайное место язык Сугуру провел вдоль складочек, собирая сладкую смазку, пробуя её на вкус впервые за семь лет. — Dio... Dio, Сугу... — Сатору запустил пальцы в его темные волосы, то ли отталкивая, то ли притягивая ближе. — Да... вот так... Сугуру не нуждался в подсказках. Он помнил всё. Помнил, как Сатору любит широкие, плоские движения языка – не точечные, а обхватывающие, как поцелуй. Помнил, что клитор нужно ласкать круговыми движениями, но не слишком сильно, не сразу – сначала мягко, дразняще, а затем, когда бедра омеги начинают дрожать, наращивая темп и давление. Помнил, что вход нужно ласкать кончиком языка, проникая внутрь совсем чуть-чуть, обещая большее, заставляя сжиматься от предвкушения. Сатору, уже ничего не стесняясь, громко стонал. Его пальцы сильно сжимали волосы Сугуру, бедра ритмично подавались навстречу, а из глаз снова текли слезы, но на этот раз от чистого, ничем не замутненного наслаждения. — Я сейчас... я... — он попытался предупредить, но Сугуру только усилил напор, втягивая клитор губами и одновременно проникая пальцами внутрь. — Сугу! Развязка приблизилась ритмично, тяжко, как раскаты грома в духоте июльского полдня. Вдруг тело Сатору перестало быть гибким, а наоборот, стало каким-то каменным. Каждое мускульное волоконце напряглось до предела, затвердели розовые соски, и он, забыв всякий стыд и страх, вцепилась пальцами в заднюю часть шеи Сугуру с такой силой, что остались белые, быстро наливающиеся алым следы. Когда наслаждение достигло своего апогея, в лице Сатору проступило особенное, страдальческое выражение, какое бывает у мученика. Сладкая, смертная истома, короткое, как вскрик дергача в ночном, беспамятство, за которым следует черный омут. Вскрика или протяжного стона не было, лишь тихий, едва слышимый хрип, сорвавшийся с пересохших губ, и темная, теплая волна, накрывшая Сатору с головой. В этот миг, ему казалось, что душа рассталась с телом и, простояв секунду на пороге, вернулась обратно в разгоряченное, содрогающееся тело. — Живой? — тихо спросил Сугуру, нависая над ним. — Пока не знаю, — прошептал Сатору. — Дай мне... минуту... Сугуру усмехнулся и глубоко, влажно поцеловал, делясь его собственным вкусом. Сатору застонал, чувствуя, как возбуждение, едва утихшее, начинает разгораться с новой силой. — Моя очередь, — пробормотал он, упираясь ладонями в грудь Сугуру и меняя их положение. Теперь альфа лежал на спине, а Сатору устроился сверху, перекидывая через него бедро. Он склонился к лицу Сугуру и поцеловал его — медленно, томно, играя языком. — Ты говорил, что хочешь вспомнить меня, — прошептал он, спускаясь губами по его шее, по груди, по животу. — А я хочу вспомнить какой ты, когда теряешь контроль. Он ловко расстегнули пряжку ремня Сугуру и потянул вниз молнию. Его взору открылся шедевр, от которого рот моментально наполнился слюной, а внизу живота нестерпимо заныло. Дорогая, плотная ткань боксеров, туго обтягивала внушительный половой орган, аккуратно уложенный влево. Сбоку, там где, была головка, виднелось тёмное, влажное пятно от смазки. Сатору гулко сглотнул, чувствуя непреодолимую жажду. Ему хотелось как можно скорее сдёрнуть лишнюю ткань, припасть губами к налитой спермой мошонке, к крупному, пульсирующему стволу, но одновременно с этим, ему хотелось продлить удовольствие. В сердцах он боялся, что это их последний раз, что завтра Сугуру проснётся и скажет, что всё было ошибкой и он погорячился. Поэтому Сатору не спеша огладил пальчиками тяжёлую, твердую выпуклость. Ноготком легко оцарапал головку, вызывая у Сугуру мурашки. Мелкие, едва заметные бугорки поднялись на коже, серебристой рябью проступая на бронзе. Сугуру, почувствовав первую стимуляцию, застыл, глядя на Сатору снизу вверх. В лунном свете, льющемся сквозь панорамные окна, тот выглядел как языческое божество – обнаженный, с припухшими от поцелуев губами, с взлохмаченными белоснежными волосами и голодным, почти благоговейным выражением в голубых глазах. — Сатору... — выдохнул он, но договорить не смог. Потому что Сатору наклонился и прижался губами к влажному пятну на ткани – туда, где пульсировала головка. Поцелуй вышел невесомым, почти целомудренным, но Сугуру дернулся так, словно через него пропустили разряд тока. — Тише, — прошептал Сатору, поглаживая его напряженные бедра. — Я же ещё ничего не сделал. Его пальцы подцепили резинку боксеров и медленно, мучительно медленно потянули ткань вниз. Освобожденный член качнулся и под тяжестью собственного веса, завалился набок, ударившись головкой о плоский живот Сугуру. Сатору на секунду замер, внимательно оглядывая половой орган, идеально созданный для размножения. — Dio... — с предвкушением выдохнул он. — Я забыл, какой ты... внушительный. — Ты мне льстишь, — усмехнулся Сугуру, но смех получился сдавленным. — Это не лесть, — Сатору обхватил ствол у основания, чувствуя ощутимую тяжесть в руке. Кожа была гладкой и приятно бархатистой, с тонкой сеткой голубоватых вен. — Это констатация факта. Он склонился ниже и широко, влажно провел языком по мошонке, собирая солоноватый привкус. Сугуру застонал, запуская пальцы в его волосы. Сатору никуда не торопился, явно наслаждаясь процессом. Он поочередно вобрал в рот каждое яичко, лаская языком и слегка посасывая. Сатору ощущал, как тяжелеет дыхание Сугуру, как напрягаются мышцы его живота и бедёр, как он изо всех сил старается лежать неподвижно. — Ты издеваешься, — прохрипел Сугуру. — Разве? — Сатору поднял на него невинный взгляд и провел кончиком языка по всей длине ствола – от самого основания до головки. — Я просто... смакую. Он обвел языком головку, собирая выступившую смазку, и тихо, довольно застонал от вкуса. Его собственное лоно отозвалось новой волной влаги. Острое, пульсирующее желание сводило низ живота, вынуждая Сатору сжать собственные бёдра и потереть их друг о друга, чтобы получить хоть какую-то стимуляцию. — Я семь лет мечтал об этом, — прошептал Сатору, глядя на член Сугуру так, словно это была драгоценность. — Семь лет вспоминал твой вкус. Твой запах. То, как ты дрожишь, когда я делаю вот так... Он вобрал головку в рот и сильно пососал, одновременно поглаживая языком уздечку. Сугуру зарычал, и его бедра инстинктивно дернулись вверх. — Сатору... — предупреждающе прорычал он. — Если ты продолжишь в том же духе, я долго не продержусь. — А кто сказал, что я хочу, чтобы ты терпел? — Сатору выпустил головку изо рта с влажным, непристойным звуком и обхватил ствол рукой, медленно двигая кулаком вверх-вниз. — Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот. Хочу почувствовать твою сперму на языке. А потом… Он лизнул головку коротким, дразнящим движением. — ...потом мы всё снова повторим. И ещё раз. Пока ты не поймёшь, что мы созданы друг для друга. Что ты принадлежишь мне, а я – тебе. Что-то в его голосе – может быть, уязвимость, спрятанная под бравадой или страх, скрытый за страстью,– заставило Сугуру замереть. Он приподнялся на локтях, вглядываясь в лицо Сатору. — Эй, — тихо позвал он. Его голос утратил всякую настойчивость и требовательность, став мягче. — Посмотри на меня. Сатору поднял глаза. В них блестели слезы от переполнявших его эмоций, с которыми он не мог справиться. Его тонкое, хрупкое тело, измученное одиночеством, никак не могло довериться окончательно. — Я не уйду. Я больше никогда не совершу эту ошибку. Мне не нужен мир, где нет тебя, понимаешь? Это не жизнь и даже не существование… я умирал без тебя. Теперь даже если захочешь – от меня не избавишься. — Обещаешь? — голос Сатору дрогнул. — Клянусь, — Сугуру протянул руку и погладил его по щеке, стирая большим пальцем скатившуюся слезинку. — Клянусь честью клана Гето. Клянусь всем, что у меня есть. Сатору прикрыл глаза, на секунду прижимаясь щекой к его ладони, а затем снова посмотрел на него. В его взгляде больше не было и капли сомнения, только горячая, пылкая любовь. — Тогда позволь мне довести дело до конца, — промурлыкал он, возвращаясь к прерванному занятию. — А то я отвлёкся на сантименты, а у нас тут, вообще-то, стоячий член. Сугуру тихо, но абсолютно счастливо рассмеялся, откидываясь обратно на подушки. — Делай что хочешь, — сказал он. — Я в твоем распоряжении. — Вот это правильный настрой, — одобрил Сатору и решительно вобрал член в рот до самого основания. Дальше он не сдерживался. Он отдавался процессу с той же страстью и самоотдачей, с какой делал всё в жизни – будь то подиум, воспитание сына или бизнес. Его голова ритмично двигалась вверх-вниз, губы плотно обхватывали ствол, язык безостановочно ласкал, дразнил, доводил до исступления. Он заглатывал его глубоко, до самого горла, расслабляя мышцы, позволяя члену проникать так глубоко, как только возможно. Одна рука лежала на бедре Сугуру, а вторая массировала тяжелые яички, подбираясь к промежности, к чувствительной точке, которая, как он помнил, сводила того с ума. — Сатору... — голос Сугуру сорвался в рык. — Я сейчас... я не могу... Сатору в ответ лишь усилил напор, втягивая щеки, создавая вакуум, и одновременно надавил пальцем на точку за яичками. Сугуру кончил с глухим, гортанным стоном, который, казалось, вырвался из самой глубины его первозданного существа. Его сперма наполнила влажный, тёплый рот горячей, пульсирующей волной – раз, другой, третий. Сатору жадно глотал солоноватую, терпкую массу, боясь упустить хоть каплю. Тело под ним крупно содрогалось в экстазе. Он отстранился только когда член перестал быть таким упругим, становясь мягким. На губах Сатору блестела белёсая капелька спермы, и он медленно, демонстративно слизнул её кончиком языка. — Ну как? — спросил он с довольной, сытой улыбкой. — Скучал? Сугуру смотрел на него несколько секунд, а затем резким движением притянул к себе, вжимая в грудь. А затем глубоко, благодарно поцеловал, пробуя себя на вкус. — Скучал, — выдохнул он, наконец отрываясь. — Но, кажется, я буду скучать по этому каждый день. Что же мне делать? — С радостью не дам заскучать, — прошептал Сатору, игриво поглаживая обмякший член. — Мой рот в твоём услужении. Дважды в день. Нет, трижды, если позволит твой возраст. — Мой возраст в полном порядке, — возмутился Сугуру, но в его голосе не было злости. — И я тебе это сейчас докажу. — Прямо сейчас? — Сатору притворно зевнул. — А может, дашь мне десять минут? Я вообще-то немолодой омега, мне нужен отдых. Сугуру широко улыбнулся, прекрасно зная, что Сатору играется – он ни капли не устал, наоборот, его жадный, ненасытный взгляд говорил о неутолённом желании. — Десять минут, — согласился Сугуру, утыкаясь носом в макушку, в мягкие, пахнущие кокосом и орхидеей волосы. — А потом – второй раунд. И третий. И столько, сколько ты захочешь. Сатору тихо рассмеялся, потершись щекой о его грудь, и блаженно прикрыл глаза. Внутри него разливалось тепло. Не то обжигающее и лихорадочное, что сжигало их обоих несколько минут назад, а другое: спокойное, глубокое, похожее на мягкий свет весеннего солнца. Впервые за семь лет он чувствовал себя не просто желанным, но и нужным. По-настоящему и безоговорочно. — Сугу, — позвал он тихо, рисуя пальцем невидимые узоры на его груди. — Мм? — Я люблю тебя, — сказал Сатору без привычной театральности и бравады. От этой простоты и какой-то спокойной непринужденности у Сугуру перехватило дыхание. — Я всегда тебя любил. Даже когда ненавидел. Даже когда убеждал себя, что забыл. Даже когда пытался двигаться дальше. Ты – часть меня. Та часть, без которой я не могу нормально жить. Сугуру притянул его ближе, зарываясь пальцами в спутанные волосы, и нежно поцеловал в лоб. — Я тоже тебя люблю, — его голос звучал глухо, с той особой хрипотцой, которая появлялась у него только в моменты наивысшей искренности. — И я клянусь: больше никогда не заставлю тебя сомневаться в этом. Ни единого дня. Сатору улыбнулся, чувствуя, как последние осколки старой боли перемалываются, превращаясь в невесомую пыль. Он взглянул на Сугуру из-под полуопущенных ресниц. В его взгляде заплясали знакомые озорные искорки. — Десять минут прошли? — промурлыкал он. Его шаловливые, тонкие пальцы скользнули ниже, поглаживая наливающийся кровью член. — Прошло не больше трёх, — усмехнулся Сугуру. — Правда? — состроил невинное личико Сатору. — Кажется, я немного нарушаю договоренности, — он перекинул через Сугуру ногу и одним плавным, текучим движением оседлал его бедра. Лунный свет серебрил его кожу, запутывался в растрепанных волосах, рисовал тени на острых ключицах. — Но ты же не будешь наказывать меня за это? Сугуру положил свои требовательные, горячие ладони на упругие бёдра Сатору, и медленно, с нажимом провел вверх, к талии. — Буду, — пообещал он низким, рокочущим голосом. — Обязательно буду. Всю ночь. — О, какая прелесть, — Сатору наклонился и глубоко, жадно поцеловал его. — Тогда не будем терять время, Гето. И они не теряли. Второй раз получился совсем другим – не голодным и торопливым, как первый, а медленным, тягучим, почти мучительным в своей неспешности. Сатору двигался на нем, запрокинув голову, и Сугуру казалось, что он смотрит на ожившую картину эпохи Возрождения: белоснежные волосы, разметавшиеся по плечам, длинная шея с бьющейся на ней голубой жилкой, припухшие губы и закрытые глаза – лицо человека, который наконец-то позволил себе быть не сильным, не идеальным, а просто счастливым. Сугуру смотрел на него снизу вверх и думал, что нет в мире ничего прекраснее этого зрелища: его омега, его солнце, его единственная любовь — свободный, сияющий, принадлежащий только ему, плавно, с наслаждением и знанием дела двигается на его члене. Сатору насаживался глубоко, до самого основания, замирая на секунду, чтобы прочувствовать наполненность, а затем снова медленно, дразняще приподнимался, заставляя Сугуру сжимать его бедра до синяков и рычать от нетерпения. — Ты специально, — выдохнул Сугуру. — Конечно, — Сатору наклонился, упираясь ладонями в его грудь, и коротко, почти невесомо поцеловал Сугуру в губы. — Ты же любишь контроль? Вот и контролируй себя. — Сатору... — Что? — он снова поднялся, и лунный свет облил его фигуру серебром, превращая в нечто неземное. — Скажи, что ты хочешь. — Тебя, — выдохнул Сугуру. — Всегда тебя. Что-то дрогнуло в лице Сатору — какая-то странная, густая тень. Он замер на секунду, вглядываясь в лицо Сугуру, а затем начал двигаться быстрее, резче, уже не дразня и не растягивая момент, а отдаваясь ритму целиком. Сугуру встретил его толчками снизу, и вскоре они оба потеряли счет времени, растворившись в древнем, как мир, танце, где не было места ни прошлым обидам, ни будущим тревогам. Для них существовало только здесь и сейчас. Когда Сатору наконец выгнулся дугой и со сдавленным стоном сжался вокруг него, когда его тело сотрясла крупная дрожь, а по внутренней стороне бедер потекла горячая влага, Сугуру, все еще не кончив, перевернул его на спину и вошел снова — одним глубоким, точным движением. Он двигался в нем жестко, почти грубо, но это не приносило и капли боли – только наслаждение. Сатору принимал его с упоением, впиваясь ногтями в широкую спину, шепча его имя как молитву. — Сугу... Сугу... вот так... ещё... Сугуру судорожно выдохнул, утыкаясь пылающим лицом в беззащитный изгиб шеи Сатору. С его губ сорвался низкий, рваный рык, когда тело содрогнулось, накрытое второй, еще более сокрушительной волной разрядки. В то самое мгновение, когда горячая влага их тел смешалась в единой пульсации, обоих пронзило кристально ясное откровение. Вот оно – то единственное, по чему они изнывали все эти долгие годы в разлуке. Дело было вовсе не в жажде плоти или банальной потребности в чужом тепле. Им до одури не хватало этого – абсолютного, стирающего любые границы обладания. Того первобытного, пьянящего знания, что теперь ты без остатка отдан кому-то, а этот «кто-то» так же безраздельно принадлежит тебе. Позже, когда они лежали в тишине, и дыхание обоих постепенно выравнивалось, Сугуру повернулся на бок и медленно, очерчивая каждую линию, словно запоминая заново, провел пальцами по скуле Сатору. — Знаешь, что я понял за эти семь лет? — Что ты идиот? — сонно отозвался Сатору. — Это тоже, — усмехнулся Сугуру. — Но главное – что никакие традиции, не стоят того, чтобы потерять тебя. Ты – единственное, что имеет значение. Ты и Мегуми. Сатору приподнял голову и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, в котором читалось что-то очень нежное и очень хрупкое. — Мы вернемся в Милан? — спросил он. — Вместе? — Вместе, — кивнул Сугуру. — Я не собираюсь забирать тебя из твоего мира. Я хочу быть частью его. Если ты, конечно, позволишь. — Позволю, — Сатору улыбнулся и чмокнул его в губы. — Но с одним условием. — Каким? — Ты купишь мне кое-что. Сугуру приподнял бровь. — Сумку? — Я пока не решил, — Сатору зевнул и поудобнее устроился у него на груди. — Может, сумку. Может, яхту. Может, текстильную фабрику в Лионе – ты, кажется, недавно приобрел одну по хорошей цене. Сугуру тихо рассмеялся и поцеловал его в лоб. — Я отдам тебе всё, что захочешь, — пообещал он. — Спи. Сатору хотел по привычке, из чистого упрямства возразить, но тело предало его: тепло альфы, успокаивающий запах сандала и ритмичный шум прибоя за окном сделали свое дело. Через минуту он уже спал – впервые за семь лет без снотворного, без тревожных мыслей, без страха проснуться от кошмара. Сугуру лежал без сна еще долго. Смотрел на рассвет, медленно разгорающийся над Тирренским морем, и чувствовал, как внутри что-то давно застывшее, окаменевшее наконец оживает. Завтра им предстояло многое: объясниться с Мегуми и Кирарой, перекроить графики так, чтобы они могли проводить время вместе и, возможно, впервые за долгое время отдохнуть. Но пока всё это было неважно. Важно было только одно. Он опустил взгляд на спящего, растрепанного Сатору, с едва заметной улыбкой на губах, с багровыми следами от его поцелуев на шее, и подумал: «Вот оно. То, ради чего стоило жить все эти годы. То, ради чего стоило просыпаться каждое утро, даже когда не хотелось».