Непостоянство бедствий

После ухода Лань Чуйханя до рассвета оставалось совсем немного. Спать не хотелось ни тому ни другому; они сидели на скрипучих складных табуретках, прислонившись к очагу, чтобы согреться. Се Биань машинально подбросил в печь пару поленьев и уставился на пляшущие оранжево-красные язычки пламени, погрузившись в раздумья. В комнате был слышен лишь треск горящих дров. Спустя какое-то время Фань Ушэ встал, а когда вернулся, вложил Се Биань в руки чашку горячего чая. Се Биань обхватил чашку ладонями, сделал маленький глоток и мягко улыбнулся Фань Ушэ: — Это же мой собственный чай? Вкусный. — Боялся, что в твоём мешочке цянькунь места не хватит, вот и отсыпал немного себе, — Фань Ушэ тоже отпил глоток. — Хороший аромат. — Когда поджаривал листья, добавил немного орхидеи — вот и появился этот тонкий запах. Судья Цуй тоже любит чай, который я выращиваю, — при упоминании Цуй Цзюэ лицо Се Бианя приняло выражение лёгкой печали. — Мы уже несколько дней как покинули Девять глубин. Интересно, вернулся ли Цзян Цюлянь, обнаружил ли уже, что кто-то проник в его сокровищницу, и нашёл ли тот тайный ход, ведущий в преисподнюю. — Рано или поздно обнаружит, но нам сейчас не до того — не стоит отвлекаться. — Да, ты прав, — Се Биань снова улыбнулся. — Сегодня, когда я увидел дагэ Ланя, на душе было как-то странно. — Из-за воспоминаний из сна? — Ха-ха, да, я и вправду наложил лицо дагэ Ланя на того ребёнка... — Се Биань вдруг замер; в голове шевельнулась мысль, от которой по коже пошли мурашки. — О сыне императора Кунхуа в летописях нет ни слова. К тому же он никогда не брал ни жены, ни наложницы — откуда же тогда взялся сын? — Может, внебрачный. Опасаясь мести уцелевших приверженцев секты Уюнь, Цзун Цзыхэн тщательно скрывал происхождение Цзун Чжунмина. И чтобы тот, повзрослев, мог сам выбрать — признавать ли родство, — его не внесли в родословную императорского дома. Ради защиты этого ребёнка Цзун Цзыхэн растил его во дворце Уцзи без имени и титула, но ни в чём не нуждавшимся. После гибели великого клана Цзун мальчик смог начать новую жизнь, не запятнанную прошлым. Почему Цзун Чжунмин так и не признал родство и не стал возрождать школу Хуаин — этого Фань Ушэ не знал. — Откуда бы этот ребёнок ни взялся, он, должно быть, был очень важен для императора Кунхуа. Но почему я накладываю лицо дагэ Ланя именно на него? Сначала я думал, что это всё ещё сказывается влияние иллюзии Юньчжун-цзюня, но с тех пор как я попал под тот иллюзию, прошло уже несколько месяцев. — Судья Цуй ведь и сам говорил: влияние подобного морока на подсознание невозможно измерить. Се Биань помолчал: — Я думаю... а вдруг, есть ли такая возможность, что дагэ Лань и впрямь как-то связан с сыном императора Кунхуа? Например, что если он, как и я... — Шисюн, — Фань Ушэ похлопал Се Бианя по руке. — Я понимаю, о чём ты думаешь. Если так оно и есть — это не может быть совпадением. Но у кого хватило бы могущества управлять даже перерождением? И какова была бы цель? Думаю, либо ты всё ещё под воздействием морока, либо Лань Чуйхань просто состоит в каком-то родстве с Цзун Чжунмином — это куда правдоподобнее. Разве нет? — Да, ты прав, — Се Биань с облегчением выдохнул, сам не понимая почему. — Если тебя это и правда беспокоит, при следующей встрече с Лань Чуйханем можешь попробовать осторожно прощупать почву. Но сейчас не нужно забивать этим голову. Се Биань кивнул: — Основатель павильона Сяньюэ, дед дагэ Ланя — даосский наставник Хуаюань — всегда был окутан тайной. Мало кто знал его имя или видел его в лицо. Когда всё это закончится, я займусь расследованием.

***

В те несколько дней, что они провели в доме А-Люй, днём помогали ей колоть дрова и готовить еду, а с наступлением темноты отправлялись разведывать лагерь «Союза бессмертных» и окрестности города Чиди. Лань Чуйхань же, следуя их плану, явился под стены Чиди и добился встречи с Юньчжун-цзюнем. О чём именно они говорили, никто не знал, однако среди совершенствующихся поползли слухи, что Лань Чуйхань рьяно поносил Цину-цзы — похоже, он пустил в ход план по сеянию розни. Увидев в действиях Лань Чуйханя попытку посеять раздор, многие заклинатели недобро принялись обсуждать монахинь секты Цанъюй, болтая о том, как Ци Мэншэн в своё время использовала «женские чары», чтобы соблазнить Сюй Чжиная, и о том, как хорошо монахини секты Цанъюй подошли бы для парного совершенствования, если город Чиди будет взят. Большинство из них были выходцами из праведных сект заклинателей и, воображая себя людьми благородными и возвышенными, с презрением относились к любым путям совершенствования, что не считались «истинными». Видеть их настоящее лицо сейчас было просто противно. Се Биань, вспоминая, сколько заклинателей явилось по приказу созвать героев лишь ради удовлетворения собственных алчных желаний, стремясь урвать лакомый кусок от секты Цанъюй, не мог не тревожиться о ходе сражения и то и дело хмурился. Фань Ушэ холодно произнёс: — Шисюну не стоит принимать это близко к сердцу. Многие так называемые «праведники» — лишь кучка лицемерных и эгоистичных отбросов. Заклинатель Лу Чжаофэн, практиковавший запретные техники, происходил из знатного рода и был принят в вековую секту Уюнь. В итоге он не только сам начал поедать человеческие ядра, но и превратил всю секту Уюнь в культ людоедов. Вспомни Ли Буюя, Цзун Минхэ — каждый из них носил личину праведника и кичился принадлежностью к истинному пути. По сравнению с ними секта Цанъюй никогда не ограничивала себя в методах совершенствования, а Ци Мэншэн открыто заявила о намерении съесть «Совершенного императора людей» — по крайней мере, она была честна. Истинных подлецов я уважаю больше, чем лжецов, прикрывающихся добродетелью. Се Биань тяжело вздохнул: — Человеческие сердца непредсказуемы. В ту ночь, хотя Фань Ушэ уже купил тёплое одеяло, он всё равно полез спать к Се Бианю, и, разумеется, дело не обошлось без блуждающих рук и поцелуев. Се Биань, у которого от поцелуев кружилась голова, в спешке схватил Фань Ушэ за руку, что полезла ниже, и тихонечко произнёс: — Прекрати, мы в чужом доме. — Мне тоже не нравится быть в чужом доме, но каждый день сдерживаться — это так мучительно, — Фань Ушэ зубами ухватил его за нежную, покрасневшую щёку. Как только эта мягкая плоть выскользнула, он попытался укусить снова, но Се Биань втянул голову в плечи и увернулся. — Перестань кусаться, ты что, животное? — тихо смеясь, Се Биань оттолкнул его. — Ведёшь себя непристойно. — Кем бы я ни был, я просто хочу укусить тебя, — Фань Ушэ воспользовался моментом, обошёл руку Се Бианя и крепко сжал его мужское естество. Се Биань тут же резко вдохнул и, стараясь не шуметь, принялся отстраняться: — Ушэ, нельзя, стены здесь совсем тонкие. — Я наложил на них заклинание спокойного сна, они спят крепким сном. — Ты всё спланировал заранее, — Се Биань не знал, плакать ему или смеяться. Фань Ушэ ответил прямо: — Именно. Он потянул за одежду Се Бианя, но тот никак не мог расслабиться: мысль о том, что за стеной спят двое детей, вызывала чувство вины даже при обычных поцелуях. Фань Ушэ не стал принуждать его, но пламя желания было не унять. Он прижал их тела, тесно сплетаясь и потираясь друг о друга. Се Биань одним движением приподнял одеяло и накрыл их обоих с головы до ног. Пусть это было всё равно что прятать очевидное, — всё же создавалось ощущение маленького тайного укрытия, украденного у мира. В кромешной тьме под одеялом они страстно целовались, лаская разгорячённые желанием плоти друг друга руками. Уши были наполнены вязким звуком сливающихся губ и языков, прерывистым тяжёлым дыханием. Температура под одеялом стремительно росла, воздух становился всё более разряженным, вся кровь приливала к низу живота, а одурманенный мозг погружал их в ещё более пьянящий дурман, дарованный друг другом. Одеяло было натянуто плотно, но даже его контуры выдавали движения двух сплетённых тел, заставляя воображение рисовать самые смелые картины. В конце концов они достигли разрядки в руках друг друга. Се Биань обмяк. Прижавшись лицом к слегка вспотевшему лицу Фань Ушэ, он тихонько потёрся о него, словно сытый и довольный кот. Фань Ушэ рассмеялся ему на ухо: — Ты накрылся этим одеялом, чтобы спрятаться от чьих-то глаз? — Взоры Небес всегда направлены на нас, — хмыкнул Се Биань. — Не стоит осквернять взоры бессмертных. — Но я сейчас задохнусь. — Так открой одеяло, в чём проблема? — То, как ты выглядишь сейчас, небесным существам тоже лучше не видеть. Сердце Се Бианя забилось в бешеном ритме, дышать стало ещё труднее, и он поспешно откинул одеяло. Этот суетливый жест вызвал у Фань Ушэ приступ смеха. Прохладный воздух наполнил лёгкие; после нескольких вдохов разум Се Бианя наконец немного прояснился. Он посмотрел на Фань Ушэ своими тёмными глазами и с усмешкой бросил: — Язык без костей. У кого ты только этому научился? Фань Ушэ разгладил упавшие на лоб Се Бианя пряди, мягко убрал их за ухо и засмотрелся на лёгкий румянец и капельки пота на его белоснежном, подобном нефриту лице. Тот походил на цветок гибискуса, окроплённый утренней росой ранней весны — вид, который вызывал одновременно жалость, восхищение и желание сорвать. Это лицо, в таком виде, не должны видеть ни боги, ни люди — только он один. От этого пристального взгляда Се Биань смутился ещё сильнее. Внезапно они оба почувствовали, как вокруг них возникли две волны намеренно выпущенной духовной энергии. «Лань Чуйхань?» Се Биань вскочил и принялся торопливо приводить в порядок разбросанную одежду. Входная дверь со скрипом отворилась, и Се Биань запаниковал ещё больше. Чем сильнее он нервничал, тем больше совершал ошибок — его пальцы дрожали, и он не мог справиться даже с пуговицами. — Не суетись, я сам, — Фань Ушэ спокойно перехватил его руки и принялся одевать и завязывать пояс, бросив на Се Бианя игривый взгляд. — Если он догадается — можешь не скрывать. Мне всё равно. «Даже было бы приятно». — Не болтай глупостей, — Се Биань что было сил похлопал себя по щекам, пытаясь согнать румянец, но потом вспомнил, что в комнате темно и свечи почти не горят — всё равно ничего не разглядишь, — и чуть успокоился. Фань Ушэ, словно намеренно затягивая время, одевался медленно и, лишь после того как Се Биань поторопил его дважды, закончил. Они вместе толкнули дверь и вышли наружу. У окна стояли двое — высокий и не очень. Мужчина среднего роста с козлиной бородкой определённо был учеником Хуан Даоцзы — Цину-цзы. Лань Чуйхань подозрительно оглядел обоих, явно желая что-то сказать, но промолчал. Что-то в выражении их лиц было не так, но он никак не мог понять, что именно. — Дагэ Лань, наконец-то ты пришёл, — поспешил заговорить Се Биань, опередив его. Не дав Лань Чуйханю раскрыть рот, Цину-цзы первым сложил руки в приветственном жесте: — Бессмертные учаны, наслышан о вас.