Golden Hours

Иногда кажется, что один вечер способен сдвинуть всё. Как будто кто-то нажал на потайную кнопку, и мир вокруг стал немного ярче, а внутри поселилось неспокойное, трепещущее чувство, от которого невозможно отмахнуться. Так было после той ночи в аэропорту. Феликс… он был каким-то неправильным. Слишком светлым, слишком настоящим, слишком… прекрасным. И теперь он жил в доме Чана — моего старшего друга, почти брата, человека, которому я доверял безоговорочно, — и каждое его появление рядом заставляло меня чувствовать себя то неловким подростком, то окрылённым дураком. Я, Хван Хёнджин, двадцатипятилетний мужчина, который привык контролировать всё — от расписания до выражения лица, — превратился в комок нервов всякий раз, когда слышал его голос. — О, Джинни, ты тоже тут? — как-то сказал Феликс, когда я зашёл к Чану за зарядкой и увидел его на полу с геймпадом в руках. Он сидел, скрестив ноги, в тех же мешковатых домашних штанах и растянутой футболке с каким-то австралийским рок-фестивалем, и выглядел таким по-домашнему уютным, что у меня защемило сердце. — Присоединишься? И я, который терпеть не мог файтинги, сел рядом и изображал, будто понимаю, что происходит на экране. Всё ради его смеха. Ради его веснушек, которые вблизи казались россыпью золотой пыльцы. Ради того, как он прикусывает губу, когда проигрывает, и хмурит брови, отчего становится похож на обиженного котёнка. Ради того, как он радостно шлёпает меня по плечу, когда выигрывает, и его ладонь на секунду задерживается, тёплая, почти невесомая. Чан ничего не замечал. Он был занят своими делами — проектами, студией, бесконечными созвонами, — и иногда, проходя мимо, просто бросал: «О, вы опять играете?» — и шёл дальше, даже не догадываясь, что в его гостиной разворачивается маленькая личная драма. Иногда он звал нас пообедать с друзьями. И я всё чаще соглашался, если знал, что Феликс пойдёт тоже. Я ловил себя на том, что проверяю его расписание — не намеренно, а как-то само собой, — и планирую свои визиты так, чтобы «случайно» пересечься. Хан и Минхо, конечно, что-то подозревали. Особенно Минхо — этот наблюдательный гад с кошачьими глазами, которые, кажется, видели всё насквозь. Он смотрел на меня тем самым долгим, изучающим взглядом, от которого хотелось спрятаться, и молчал. Молчание Минхо было страшнее любых слов. — Ты какой-то мягкий стал, — хмыкнул он однажды за общим ужином, когда мы собрались всей компанией. Его голос звучал лениво, но я знал: он не просто так это сказал. — Неужели веснушки в твоём вкусе? Я почти подавился куском кимбапа, а Хан захохотал, как бешеный, откинувшись на спинку стула. У него был такой заразительный смех, что даже я, несмотря на панику, чуть не улыбнулся. — Хо! — выдохнул он, вытирая выступившие от смеха слёзы, украдкой смотря на Феликса — Не пугай ребёнка! — он перевёл взгляд на меня. — Хотя… Джинни, а что, ты и правда… — Бросьте, ничего подобного, — отрезал я и уткнулся в чашку, стараясь спрятать предательский румянец. Но внутри меня всё кричало: «да». Да, веснушки в моём вкусе. Да, его смех в моём вкусе. Да, его манера прикусывать губу, его акцент, его привычка сидеть на полу, его дурацкие австралийские словечки, которые он вставляет через слово, — всё это было в моём вкусе. Но я не знал, что делать с этим чувством. Оно было слишком большим для меня одного. Он был младше. Восемнадцать. Совсем ещё мальчик. А я — взрослый мужчина, который должен думать головой, а не сердцем. И я не понимал, что страшнее: то, что я начал терять контроль над собой, или то, что мог влюбиться в того, кто мог совсем ничего не чувствовать в ответ. Порой я сидел на кухне у Чана, смотрел, как Феликс смеётся с ним, как они обсуждают что-то на смеси корейского и английского, как Чан по-братски ерошит ему волосы, и чувствовал себя лишним. Глупым. Неуместным. Я думал: «Что я здесь делаю? Зачем я прихожу сюда почти каждый вечер, если мне всё равно больно?» А потом он вдруг оборачивался, смотрел прямо в глаза — и весь мир замирал. В его взгляде не было кокетства, не было заигрывания. Была какая-то удивительная, открытая доброта и… узнавание? Будто он видел меня. Не просто старшего друга Чана, не просто очередного гостя в их доме, а меня — Хёнджина, такого, какой я есть. Со всеми моими страхами, с моей неловкостью, с моим глупым сердцем. — У тебя красивые волосы, — однажды сказал он негромко, когда мы шли по улице после очередного совместного ужина. Мы немного отстали от Чана и Хана, и в воздухе висел тот самый золотой, предзакатный свет, который делает всё вокруг волшебным. Его голос прозвучал мягко, почти застенчиво. — Такие гладкие… можно? И провёл пальцами по пряди. Я застыл. Время остановилось. Я чувствовал только тепло его пальцев у своего виска и лёгкое, почти невесомое прикосновение. Только кивнул. Потому что слова застряли где-то в горле. И всё внутри взорвалось — как салют, как хаос, как надежда, которая не должна была появляться. Его пальцы скользнули вниз, к кончикам, и он улыбнулся — мягко, чуть смущённо, будто сам удивился своей смелости. — Я так и думал, — прошептал он. — Мягкие. Я пытался сбежать от этих чувств. Придумывал себе оправдания, убеждал себя, что это просто симпатия, просто очарование новизной, просто весеннее обострение. Говорил себе: «он просто добрый», «он так со всеми», «ты взрослый двадцатипятилетний мужик, держи себя в руках». Но всё было бесполезно. Вся моя логика рассыпалась в прах каждый раз, когда он улыбался. Он смотрел на меня, как будто был светом. А я — как мотылёк, летел навстречу, зная, что могу обжечься. Как-то я пришёл домой после очередного вечера у Чана и попытался написать песню. Я сидел за столом, передо мной лежал раскрытый блокнот, но строчки не шли. Я хотел написать о том, как кто-то случайно входит в твою жизнь и переворачивает всё. О том, как страшно влюбиться в того, кто младше. О том, как сильно хочется, чтобы тебя заметили — по-настоящему заметили, не как друга, не как гостя, а как кого-то большего. О том, как один-единственный человек может стать твоим личным солнцем, даже если ты этого не просил. Но ни одна строчка не звучала правильно. Потому что сердце билось слишком громко, и слова тонули в нём. Я написал «Феликс» на полях — просто чтобы попробовать, как это выглядит, — и тут же зачеркнул, чувствуя себя полным идиотом. Если бы Минхо это увидел, он бы смеялся до слёз. Я не знал, что делать. Стоило ли говорить? Стоило ли молчать? Каждый вариант казался одинаково ужасным. Если я скажу — я рискую испортить всё: дружбу с Чаном, уютные вечера, саму возможность видеть Феликса. Если промолчу — я рискую сойти с ума от этой тихой, бесплодной надежды. Я лежал без сна, смотрел в потолок и думал о нём. О том, как он жмурится, когда смеётся. О том, как поправляет волосы, когда смущается. О том, как сказал: «У тебя красивые волосы», — и мой мир перевернулся. Я прокручивал этот момент снова и снова, пока он не впечатался в память, как фотография. Одно я понял точно в ту бессонную ночь, глядя, как за окном гасли огни: если он вдруг исчезнет, если уедет в общежитие или найдёт себе кого-то — мне будет невыносимо. Мне будет пусто, холодно и бессмысленно, как в той жизни, что была у меня до него. Я слишком привязался. Слишком быстро. Слишком сильно.