Golden Hours

Я заметил это почти сразу. Как Хёнджин смотрит. Как смеётся, чуть прикрывая губы ладонью, будто прячется от мира, который, я уверен, был недостаточно добр к нему. Как неловко касается волос, когда рядом оказываюсь я — словно хочет убедиться, что выглядит хорошо, хотя он всегда выглядит так, будто сошёл со страниц дорогого журнала. Он думает, я не вижу. Думает, я просто младший кузен Чана, забавный ребёнок из Австралии, которому ещё рано влюбляться, рано чувствовать, рано понимать. Но я всё видел. И чувствовал. С самого начала. Он будто сиял. Высокий, грациозный, с тёплым голосом, в котором прятались и смех, и грусть, и что-то невероятно красивое — какая-то музыка, которую мне хотелось слушать бесконечно. И каждый раз, когда он приходил в гости к Чану, я ждал. Надеялся. Ловил звук его шагов в коридоре, прислушивался к его голосу на кухне, и всё внутри меня подбиралось, как перед прыжком. Когда он смеялся над шутками Хана, я улыбался просто от того, что он счастлив. Когда он смотрел в мою сторону и тут же отводил взгляд — у меня сердце замирало, а потом пускалось вскачь. Он никогда не задерживался надолго. Всегда уходил раньше остальных, ссылаясь на дела, на усталость, на что-то ещё, — и я ему верил, но где-то глубоко внутри понимал: он боится. Не меня — разницы в возрасте, реакции Чана, осуждения друзей, чего угодно. Боится шагнуть вперёд. А я потом стоял у окна, смотрел, как его длинная фигура тает в сумерках, и думал — может, он просто не знает, что мне хочется, чтобы он остался. Может, он не знает, что я считаю минуты до его следующего прихода. Но теперь я знал точно. Он боится. И это — единственное, что стоит между нами. А я не боюсь. Потому что если он и правда чувствует то же, что и я… Тогда этот шаг стоит всего. Стоит риска. Стоит возможной неловкости. Стоит даже того, чтобы объясняться перед Чаном. Я долго думал, как это сделать. Просто подойти и сказать? Написать сообщение, которое можно сто раз отредактировать? Сделать вид, что всё случайно — «ой, у меня есть лишний билет в кино, не хочешь составить компанию?» — и спрятаться за этой случайностью, если он откажет? Но с Хёнджином… не хотелось случайностей. Хотелось, чтобы он знал: я вижу его. Я понимаю. Я рядом — если он захочет. Я репетировал фразы вслух, сидя на подоконнике в комнате у Чана. Перебирал варианты: «Пойдём кофе попьём?» — слишком по-дружески. «Хочешь погулять вечером?» — слишком неопределённо. «Я хочу с тобой свидание» — слишком резко. А вдруг он откажет? А вдруг смутится? А вдруг я всё неправильно понял, и его взгляды — это просто вежливость? Чан пару раз заглядывал ко мне и смотрел странно. Я сваливал всё на усталость от подготовки к учёбе, и он, к счастью, не лез. Но я чувствовал: он что-то подозревает. Чан вообще умеет чувствовать — у него на это какой-то особый, братский радар. Однажды вечером он сам заговорил. Мы сидели на кухне, пили чай, и Чан вдруг отставил кружку и посмотрел на меня тем самым взглядом — спокойным, но проницательным. — Ликс, можно вопрос? Только честно. Я напрягся, но кивнул. Мысль о том, что Чан сейчас спросит о Хёнджине, заставила сердце биться быстрее. — Что происходит между тобой и Джинни? Я чуть не выронил кружку. Чай плеснулся на стол, и я начал судорожно вытирать его салфеткой, пытаясь выиграть время. — В смысле? — пробормотал я, хотя прекрасно понимал, что он имеет в виду. — В прямом, — Чан чуть улыбнулся, но глаза оставались серьёзными. — Я вижу, как он на тебя смотрит. И как ты на него. Я не слепой. И я не злюсь, если ты об этом переживаешь. Просто хочу понять. Я помолчал. Сердце грохотало где-то в ушах. А потом решился. Если уж говорить, то честно. — Он мне нравится, — сказал я тихо. — Очень. Я… я никогда такого не чувствовал, Чан. Когда его нет, я жду. Когда он рядом, я не знаю, куда девать руки. И мне кажется, что он тоже что-то чувствует. Но он боится. Может, из-за возраста. Может, из-за тебя. Чан долго смотрел на меня, а потом вдруг улыбнулся — тепло, открыто, по-настоящему. — Знаешь, что я думаю? — сказал он. — Вы оба, и даже ты, мой милый младший братик, уже достаточно взрослые, чтобы разобраться самим. Я думаю, что вы оба заслуживаете счастья. И если ты можешь дать ему то, чего он, кажется, никогда не позволял себе, — я только «за». Хёнджин — хороший человек. Он заботится о других больше, чем о себе. Может быть, поэтому ему так трудно позволить себе быть счастливым. — Правда?.. — выдохнул я. — Правда, — Чан протянул руку и взъерошил мне волосы. — Только, Ликс… будь с ним честным. Он этого заслуживает. — Я и собираюсь, — прошептал я, чувствуя, как внутри разливается уверенность. — Я хочу, чтобы он знал. Чан кивнул — коротко, по-деловому, словно вопрос был решён, и взял свою кружку. Я был ему бесконечно благодарен. За то, что не осудил. За то, что понял. За то, что дал зелёный свет. После этого разговора я перестал сомневаться. Когда я увидел Хёнджина в следующий раз, сердце дико забилось — он был как всегда безупречен, даже в обычной чёрной толстовке с растянутым воротом, из-под которого выглядывала белая футболка. Я несколько раз набирал сообщение и стирал, не решаясь. А потом всё-таки решился — прямо перед его уходом. — Хёнджин… — я догнал его у двери, чувствуя, как колотится сердце. — Есть минутка? Он обернулся, удивлённо посмотрел на меня. Я почти слышал, как кровь стучит у меня в висках. В прихожей было темно, только свет из гостиной падал на его лицо, делая черты ещё острее, ещё красивее. — Я хотел… спросить. Не хочешь сходить со мной… ну… куда-нибудь? — я замялся, чувствуя, как горят щёки. — Не просто как с кузеном Чана. А как… Он не дал мне закончить. Хёнджин посмотрел внимательно — так, словно впервые увидел меня по-настоящему. И вдруг очень мягко улыбнулся, и в этой улыбке было столько облегчения, столько тихой радости, что у меня перехватило дыхание. — Как с тобой, Ликс? Как с парнем? — его голос дрогнул. — Да, — выдохнул я, чувствуя, как с плеч падает гора. — Именно так. Он не ответил словами. Просто шагнул вперёд, взял моё лицо в ладони — осторожно, словно я был чем-то невероятно хрупким и драгоценным, — и коснулся губами моего лба. Лёгкий, почти невесомый поцелуй, от которого у меня подкосились колени. — Я боялся, что ты никогда не спросишь, — прошептал он, и его дыхание было тёплым на моей коже. — Я сам не решался. Думал, что не имею права. — Имеешь, — ответил я, сжимая его запястья. — Ты имеешь на меня все права, Хёнджин. Я сам тебе их даю. Он отстранился, и в его глазах я увидел влагу — не печаль, а что-то большее, что-то похожее на исцеление. Он улыбался, и я улыбался в ответ, и мы стояли в тёмной прихожей, держась друг за друга, а за окном занимался рассвет. Золотые часы наступили. И я знал, что этот момент останется со мной навсегда.