Golden Hours

Прошло полгода. Незаметно как быстро пролетело это время. Оно не бежало — оно танцевало, прячась в утреннем какао, в смехе Феликса, в вечерних звонках и прогулках под дождём, в учебниках с заметками на полях, в подарках без повода и в тихом «доброе утро, Джинни» со второй стороны кровати. Когда Феликс однажды тихо, между делом, сказал: «А на каникулы я лечу домой. Хочешь со мной? К родителям», — Хенджин застыл. — Правда?.. — спросил он, чувствуя, как горло перехватывает. — Конечно. Ты же теперь… часть меня, — серьёзно сказал Феликс. — Хочу, чтобы они это увидели. Чтобы знали. И Хван полетел. Теперь, шагая по трапу, он чувствовал, как горячий декабрьский ветер обнимает его за плечи — совсем не похожий на холодную зиму, оставшуюся в Сеуле. Австралия встретила их солнцем, бесконечным синим небом и запахом эвкалипта, прогретого зноем. Аэропорт был залит светом, и даже суетливые туристы здесь казались расслабленными, словно сам воздух нашёптывал: «Не торопись, всё хорошо». — Добро пожаловать в лето, — улыбнулся Феликс, подставляя лицо солнечным лучам. Его веснушки, казалось, стали ещё заметнее, и Хёнджин невольно засмотрелся. Мама Феликса, встретившая их в аэропорту, оказалась доброй, мягкой женщиной с такими же тёплыми карими глазами, как у сына. Она сразу заключила Хёнджина в объятия — не формальные, а крепкие, семейные, — и сказала: «Ну наконец-то я тебя вижу. Ликси столько о тебе рассказывал, что ты мне уже как родной». Отец был сдержаннее, но руку пожал твёрдо, заглянул в глаза и кивнул — коротко, по-мужски, но в этом кивке читалось одобрение. Дом, куда их привезли, стоял в тихом пригороде, утопая в зелени. Двухэтажный, с деревянной верандой, увитой каким-то цветущим растением, и большими окнами, которые всегда были распахнуты настежь. Внутри пахло деревом, выпечкой и морем — солоноватый бриз долетал даже сюда. Сёстры Феликса — две вихрястые девчонки с такими же, как у брата, веснушками — немедленно атаковали гостя. Они прыгали вокруг, наперебой болтали, таскали фотографии из семейных альбомов. — Вот он в пять лет! — смеялась одна. — Уже тогда постоянно всем улыбался! — А вот тут он танцует с пылесосом! — добавляла вторая. — Это был его сольный незабываемый номер! — Вы не должны были этого показывать! — простонал Феликс, но уши у него горели довольным румянцем, и он не отходил от Хёнджина ни на шаг. Хёнджин смеялся вместе с ними и чувствовал, как внутри разливается тихое, спокойное счастье. За обеденным столом было шумно, вкусно и тепло. Домашняя еда, громкий смех, оживлённые разговоры — и где-то посреди всего этого мама Феликса вдруг сказала, глядя на сына: — Я так горжусь тобой, Ликси. Феликс удивлённо поднял глаза. — За что?.. — За то, что ты взял всё в свои руки. Пригласил будущего парня на свидание первый. Сделал шаг. — Она улыбнулась мягко, но в глазах стояла мудрая грусть. — Потому что, если бы я в своё время не пригласила отца на первое свидание — не было бы ни тебя, ни твоих сестёр. Иногда любовь ждёт не знака, а действия. И ты сделал правильно. Феликс смущённо заулыбался, а Хёнджин сжал его ладонь под столом. Мягко. Надёжно. — Значит, передалось по наследству, — пробормотал Ликс, глядя на маму. — Да, — хмыкнул отец. — И ты выбрал сто́ящего человека. Твой Хёнджин — настоящий джентльмен. Вечером они пошли на пляж вдвоём. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая океан в расплавленное золото, и волны с тихим шипением накатывали на песок. Феликс скинул шлёпанцы и пошёл босиком по кромке воды, а Хёнджин просто смотрел на него — на то, как ветер играет его светлыми волосами, как океанская пена касается его щиколоток, как он смеётся чему-то своему, глядя вдаль. «Вот оно, — подумал Хёнджин. — Мои золотые часы. Здесь и сейчас». — Джинни, иди сюда! — крикнул Феликс, обернувшись. — Вода тёплая! И Хёнджин пошёл. Ночью дом затих. Где-то далеко стрекотали цикады, и ветер доносил солёный запах океана. Феликс устроился в постели, прижавшись к боку Хёнджина, и тот чувствовал, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, в такт с его собственным. Их пальцы переплелись, а дыхание смешалось в тишине. — Я очень рад, что ты здесь, — прошептал Феликс, касаясь губами его плеча. — Что ты со мной в отчем доме. Что… ты мой дом. Он говорил без стеснения, без сомнений. Таким тоном, каким говорят «я люблю тебя», только глубже. Потому что это — не просто чувство. Это корни. Это основа. Хёнджин повернулся, заглянул в золотистые глаза, провёл пальцами по щеке, по шее, по плечу — едва касаясь, словно рисовал карту их будущего. — Ты мой, — прошептал он. — Всё моё. Самое светлое, самое настоящее. Феликс притянул его ближе, и в этом движении было всё — доверие, желание, обещание. Их губы встретились — сначала мягко, потом глубже, и поцелуй стал долгим, тягучим, как мёд. Руки скользили по ткани, по тёплой коже, путались в волосах. Они не торопились — у них впереди была целая жизнь. Хёнджин чувствовал, как Феликс прижимается к нему всё теснее, как исчезает последний зазор между ними. Они двигались в одном ритме, и каждое прикосновение было как нота в мелодии, которую они сочиняли вместе, в тишине, на двоих. — Навсегда?.. — прошептал Феликс где-то у самого уха, когда дыхание их стало рваным, а тишина — звенящей. — Навсегда, — выдохнул Хёнджин, удерживая его в объятиях, чувствуя, как мир вокруг сужается до этой комнаты, этой кровати, этого момента. — Ты ведь сам показал мне, что ничего не страшно, если мы вдвоём. И я… я просто не отпущу. Ни за что. Ликс улыбнулся — той самой улыбкой, от которой весной расцветают деревья, а в груди становится тихо. Он не мурлыкал сейчас — его дыхание было глубоким, чуть сбитым, а в глазах стояло что-то новое: не просто нежность, а знание. Знание, что он любим. Что он нужен. Что это — навсегда. Позже, когда они лежали в скомканных простынях, и прохладный ночной воздух скользил по разгорячённой коже, Хёнджин укрыл Феликса одеялом, коснулся губами его лба и прошептал: — Спи, котёнок. Теперь мы дома. Оба. И Феликс заснул в его объятиях — тёплый, разморенный, любимый. А снаружи, за окном, шумел океан и светили южные звёзды, обещая, что всё только начинается.