Golden Hours

Наше первое свидание должно было быть идеальным. Я готовился к нему как к самому важному событию в жизни — потому что, по сути, так оно и было. Я стоял у входа в парк, сжимая в одной руке пакет с любимыми макарунами Феликса (разузнал у Чана: клубничные, с двойной начинкой), а в другой — бутылку ледяного зелёного чая, и чувствовал себя школьником перед выпускным. Сердце колотилось, ладони вспотели, и я в десятый раз проверял телефон — не написал ли он, не передумал ли, не случилось ли чего. Феликс пришёл чуть позже — в белой рубашке, слишком большой, с закатанными рукавами, и со светлыми волосами, в которые лучи заходящего солнца вплетались, как в золото. Он улыбнулся — широко, искренне, с тем самым взглядом, от которого у меня всё плыло перед глазами. — Привет, Джинни! — бодро сказал он, подходя ближе, и я заметил, что он тоже волнуется: его пальцы теребили край рукава. — У тебя руки холодные? — Немного, — честно признался я. — Переживал. — Зря, — Ликс коснулся моих пальцев — легко, но от этого прикосновения по телу разлилось тепло. — Я же тут. С тобой. И был. Совсем рядом. Мы гуляли по парку, делились воспоминаниями. Я рассказывал о первом выступлении в танцевальной академии — о том, как забыл связку посреди номера и импровизировал так, что хореограф потом сказал: «Если бы ты всегда так танцевал, я бы уволил остальных». Феликс смеялся, махал руками, вспоминал, как падал с велика и разбил коленку, а бабушка потом целый вечер дула на ссадину. Он рассказывал о своих сёстрах, о том, как они звонили ему каждый день после переезда, и в его голосе звенела такая нежность, что у меня щемило сердце. Всё в нём было таким живым, настоящим, солнечным. Иногда я просто молчал, слушал. Запоминал. Когда мы присели на скамейку, Феликс, не говоря ни слова, наклонился и уткнулся лбом мне в плечо. — Ты не против? — прошептал он. — Вообще не против, — хрипло ответил я. — Я… только за. Я провёл рукой по его мягким волосам, осторожно, будто боялся напугать. А Феликс тихо замурлыкал. По-настоящему. Как котёнок. — Прости, — смутился он, но не отстранился. — Это… я так делаю, когда мне хорошо. — Тогда мурчи сколько хочешь, малыш, — улыбнулся я. — Только рядом. Мы провели в парке больше двух часов. Я удивлялся — как легко с ним. Как будто всегда так было. Будто это не первое свидание, а сотое. Будто рядом — не просто любимый человек, а дом. Феликс немного замёрз — щёки покраснели, нос стал холодным, а руки он спрятал в рукава рубашки, но продолжал болтать, старательно делая вид, что всё в порядке. Я понял это без слов, просто снял с себя лёгкую куртку и набросил на его плечи. — Джинни… — пробормотал он, замирая. — Тише, — мягко ответил я, закутывая его плотнее. — У тебя нос стал красный, как у северного оленя. А я не собираюсь терять своего храброго котёнка из-за простуды. Феликс замер. А потом смущённо улыбнулся и уткнулся в мою шею. — Ты правда считаешь, что я храбрый? — Ты сделал первый шаг, когда даже я струсил. Конечно, ты храбрый. Ты — самый храбрый человек из всех, кого я знаю. Феликс промолчал, но пальцы его крепко сжали край моего рукава. Наше второе свидание не было запланировано. Оно случилось само собой — в один из тех дней, когда за окном с самого утра лил дождь, и весь мир казался размытым, акварельным. Я сидел дома, смотрел на серое небо и думал о том, что Феликс, наверное, тоже смотрит в окно — один, в своей комнате. Я написал ему: «Хочешь, заеду за тобой?» Он ответил через минуту: «Очень хочу». Я приехал с двумя стаканчиками горячего какао, с зонтом, который тут же вывернуло ветром, и с дурацким чувством счастья, переполнявшим меня до краёв. Феликс ждал на крыльце — в худи с капюшоном, натянутым до бровей, и когда он увидел меня, его лицо осветилось улыбкой, ради которой я готов был мокнуть под любым дождём. Мы поехали в старый книжный магазин, о котором он как-то рассказывал — там, по его словам, был целый подвал, заставленный потрёпанными томиками по искусству и философии. Мы провели там три часа: листали книги, зачитывали друг другу смешные названия, спорили о том, какой перевод «Маленького принца» лучше. Феликс нашёл старый атлас звёздного неба и замер над ним, разглядывая созвездия. Я стоял рядом, смотрел, как он ведёт пальцем по карте, и думал: «Вот оно. Вот как выглядит моё счастье». — Смотри, — прошептал он, указывая на какое-то созвездие. — Говорят, эти звёзды видны только из южного полушария. Я в детстве мечтал стать астрономом. — А стал компьютерщиком. — А стал компьютерщиком, — подтвердил он. — Но звёзды всё ещё люблю. — Я тоже, — сказал я, не глядя на атлас. — Особенно те, что с веснушками. Он поднял глаза, и его щёки порозовели. Позже мы сидели в кофейне, делили на двоих чизкейк и горячий шоколад. Феликс рассказывал о любимом фильме детства, смеялся так искренне, иногда забывал, что хотел сказать — и всякий раз я просто смотрел на него, чуть склонив голову, с тем самым тёплым взглядом, от которого хочется остаться навсегда. Я хотел заботиться. Хотел согревать. Хотел быть рядом. Каждую минуту. А Феликс позволял. И доверял. На следующий день нас увидели вместе — в кампусе, в столовой, на ступеньках общежития, где я готовился к лекциям по истории искусства, а Феликс лежал рядом, положив голову на мои колени и беззастенчиво улыбаясь всем, кто проходил мимо. — Ли Феликс, ты влюблён, — протянул Хан, подходя к нам с кофе. — И ты даже не скрываешь. — А чего стесняться? — пожал плечами Феликс. — Это Джинни. Он мой. И я его. Хан фыркнул и сел рядом. — Ну теперь вы нас точно добьёте своей сахарной аурой. Минхо уже вчера сказал, что если вы не пригласите его на двойное свидание — он обидится. — Ой, скажи Минхо, пусть не капризничает, — улыбнулся Феликс. — Мы только начали. А я наклонился и поцеловал его в висок — легко, едва касаясь. — Но надолго, — добавил я. — В идеале — навсегда.