zerna

flashback

— Нет, я правда боюсь представить, какое у Тэ будет лицо! Он откроет дверь, и первое, что увидит — это целую кучу надувных шаров и разных побрякушек! — шепчет Сохи, поднимая на него доверчивые глаза. — Он будет возмущаться, но ему понравится, — отвечает он, улыбаясь и наконец вскрывая дверь, на что Сохи удивлённо охает. — Получилось! Я думала, нам попадёт от соседей Тэ! — Она проходит вперёд, не поворачивая на него головы. Останавливается в прихожей и вздыхает, сминая в пальцах пакет. Предчувствие подсказывает ей, что это всё равно плохая идея. В целом, ничего криминального. Они с Тэ повздорили, да и вообще её друг в последнее время вечно в грустных переживаниях, так что встретить его из Тэгу отличным сюрпризом должно быть вроде как хорошо… Ведь так? Сохи кладёт пакет на тумбу в прихожей и поворачивает на него голову, улыбаясь менее уверенно. — Думаю, если Тэ узнает, как мы вскрыли его квартиру, то просто сойдёт с ума и нажалуется своему детективу… — Она неловко проводит рукой по волосам, на что он хмыкает, проходит вглубь чужой квартиры и предварительно закрывает за собой дверь. Он резко стал тише. Наверное, в этом нет ничего странного, но Сохи отчего-то напрягается. Девушка вновь пытается отшутиться. — А если о том, что мы с тобой тут вдвоём, узнает ещё и… — Не нужно об этом. Давай не будем отвлекаться на неприятное, — говорит он, переводя взгляд на пакет с праздничными декорациями. — Шары сама планируешь надувать? Думаешь, белые — хороший выбор? Девушка пожимает плечами, переводит глаза на тот же пакет и наклоняется к нему, разглядывая содержимое. — Тэ любит белый цвет. Увидит кучу шаров и наконец перестанет на меня дуться! Начнём именно с шариков или?.. По её спине без причины бегут крупные мурашки. — С тебя. Это последнее, что он произносит, прежде чем воткнуть нож прямиком в бок её живота. А потом ещё раз. Ещё и ещё.

end of flashback

محق

На столе в домашнем кабинете Чонгука стояли две нетронутые чашки кофе, несколько раскрытых папок, ноутбук, блокнот с пометками, распечатанные кадры с камер и телефон Джии, который то и дело вибрировал от входящих сообщений из отдела. За окном давно стемнело, но никто из них не тянулся включить верхний свет: хватало холодного свечения монитора, настольной лампы и неприятной ясности, которая появлялась после нескольких часов работы с материалами, когда эмоции отступали, потому что мозг больше не мог позволить себе роскошь реагировать на каждую деталь отдельно. Чонгук сидел в кресле напротив экрана, сцепив пальцы перед лицом, и в который раз прокручивал одну и ту же запись. Сохи заходила в подъезд не одна. Камера над входом давала плохой угол, изображение местами сыпалось, лицо второго человека почти полностью закрывали капюшон и тень от козырька, но главного было достаточно: её никто не тащил, не толкал, не держал за руку слишком крепко, не вынуждал идти силой. Сохи шла рядом с ним добровольно. Расслабленно, даже немного рассеянно, прижимая к себе пакет с праздничными декорациями и что-то говоря, повернув голову в сторону спутника. Она не выглядела напуганной. Не оглядывалась по сторонам. Не искала глазами помощи. Не держала телефон наготове так, как держал бы человек, который хотя бы наполовину подозревает, что его ведут в ловушку. — Она ему доверяла, — сказала Джия первой, хотя Чонгук и без неё уже пришёл к тому же выводу. Он остановил запись на кадре, где убийца стоял чуть позади Сохи, удерживая дверь подъезда открытой, и несколько секунд молча смотрел на тёмную фигуру в капюшоне и бомбере. — Или думала, что доверяет. Джия сидела на краю дивана с распечатками в руках, ногой упираясь в ножку журнального столика. Выглядела она уставшей, злой и слишком собранной, как всегда бывало в те моменты, когда дело начинало давить на внутренние органы. — Лицо опять не видно, — сказала она. — Камера у подъезда бесполезная, камера с соседнего дома даёт только силуэт, лифт на их этаже не писал звук, а на лестничной клетке половина картинки закрыта этим чёртовым пятном на объективе. Но по движениям видно: она не сопротивляется. Чонгук перемотал запись назад, потом снова вперёд, останавливая на моменте, где мужчина проходил за Сохи к двери. — Он высокий, — пробурчал Чон. — Выше неё точно. — Не просто выше. Посмотри на пропорции относительно дверного проёма. Плечи широкие, корпус тяжёлый, походка уверенная. Не хилый. Рост около ста восьмидесяти пяти, может, немного больше, если обувь высокая. Джия подняла глаза от распечатки. — Выше Тэхёна? — Да. Он сказал это спокойно, но пальцы на мышке сжались сильнее. Выше Тэхёна. Шире Тэхёна. Физически сильнее Тэхёна. Чонгук снова увеличил кадр, насколько позволяла запись, и задержал взгляд на бомбере, на линии плеч, на том, как мужчина переносил вес с одной ноги на другую, прежде чем войти следом. — Я его уже видел. Джия молча посмотрела на экран. — У кофейни? — Да. Он открыл соседний файл и поставил рядом две записи: одна — с подъезда Тэхёна, вторая — с камеры возле Cel dulce, снятая в вечер, когда за кофейней нашли тело Пак Сонхо. Качество было разным, угол тоже, но фигура совпадала слишком неприятно: тот же тёмный бомбер, тот же капюшон, та же манера держать плечи чуть напряжёнными, та же походка, в которой не было суеты. — Это он, — произнёс Чонгук, на что Джия не стала спорить. — Человек с камер у кофейни. Тот, кто убил Пак Сонхо. — Ты не можешь утверждать это официально. — Официально — нет. — А неофициально? Чонгук ещё раз посмотрел на две записи рядом. — Неофициально я уверен на сотню процентов. Джия отложила распечатки на диван и потянулась за одной из папок, где лежали материалы по старым делам, которые Чонгук поднял ещё до того, как всё окончательно сомкнулось вокруг Тэхёна. Часть документов была получена законно, часть — с помощью Джии, часть — так, что лучше было не уточнять, кто именно и в какой момент закрыл глаза на бывшего детектива, снова копающего там, куда его никто не звал. — По походке он похож и на человека со старых записей, — сказал Чонгук, переключая файл. Джия поморщилась. — Там качество ещё хуже… — Я знаю. — Лицо снова не видно. И всё равно? — И всё равно, — кивнул экс-детектив. Он открыл старый фрагмент с камеры возле набережной, тот самый, который когда-то ничего не дал следствию: тёмная фигура, плохой свет, расстояние, зернистое изображение, человек, проходящий слишком далеко от объектива, чтобы его можно было уверенно опознать. Но походка оставалась. Поворот корпуса. Длина шага. Плечи. Привычка не оборачиваться даже тогда, когда рядом проезжала машина. Чонгук не любил строить выводы только на ощущениях, но опыт иногда начинался именно там, где доказательств ещё не хватало, а совпадения уже переставали быть совпадениями. Джия долго молчала, потом медленно выдохнула и откинулась на спинку дивана. — Значит, мы имеем ублюдка, который оставил изуродованную женщину у воды. Он пропал на год, а потом в этом же районе, где тусуется твой бариста, убил молодого парня-наркомана. Спустя ещё полгода — девушку, которая устроилась подрабатывать в химчистку по соседству, — сделала итог Джия, загибая пальцы так, будто ей самой нужно было увидеть эту цепочку физически. — Потом он снова исчез на полгода, сейчас убил Пак Сонхо, который заходил к Тэ в кофейню, а теперь ещё и его подругу. Этот перерыв самый короткий, тело за телом. — Да, — ответил Чонгук коротко. — Прекрасно. Просто великолепно. У нас серийник, который делает паузы, возвращается в один и тот же район, меняет жертв, но сохраняет почерк, и теперь он почему-то прилип к твоему свидетелю. — Я не могу понять, связан ли он с тем, на что я изначально копал в их районе. Джия нахмурилась. — А на что ты копал? Чонгук на секунду отвёл взгляд от экрана и потянулся к другой папке, более тонкой, с несколькими листами, фотографиями и старыми заметками на полях. — Я пришёл в ту кофейню из-за того, что хотел посмотреть их записи. За две недели до тела Пак Сонхо в том же районе нашли молодого парня. Тоже ножевые в живот, но тело не было изуродовано тем же способом. Лицо осталось целым. — Что было вместо лица? — Руки. Джия подняла глаза. — Сломаны? — Да. Обе. Уже после основных ранений или почти одновременно, судмед тогда осторожничал в формулировках. Но лицо осталось целым, а руки были сломаны так, что это выглядело не как драка и не как попытка обездвижить. Скорее как отдельная часть сообщения. — Это дело Хвана? — Да, — Чонгук кивнул. — Но этот старый хрен забил хуй на всё это. — Мужчина хмурится. — Он рассматривает только перспективные для карьеры дела, и ты это знаешь. Джия цокнула и провела ладонью по лицу. — Хван всегда был мудаком, но не настолько слепым. — Достаточно слепым, если дело не обещает пресс-конференций, благодарностей сверху и красивой статистики. — Район, нож и сам метод убийства не могут быть совпадением, — сказала Джия после паузы. — Я не хочу утверждать, потому что у нас пока нет нормальной связки, но это однозначно один стиль. Моя женская интуиция так мне подсказывает. Чонгук посмотрел на неё устало. — Твоя женская интуиция не может подсказать мне, почему он зацепился за Тэхёна? Тот оказался втянут во всё это случайно. Джия не ответила сразу. Плохая версия в расследовании почти всегда лучше пустоты, потому что её хотя бы можно проверить, разорвать, опровергнуть, выкинуть и пойти дальше. Здесь же не было ничего. Даже плохой версии. Только Тэхён, который оказался в центре чужого интереса слишком резко, слишком лично и слишком жестоко. — Я не знаю, — выдохнула Джия наконец, и в её голосе впервые за вечер прозвучало настоящее разочарование. — Не знаю, Чонгук. Он откинулся в кресле и снова посмотрел на застывший кадр с камер, где Сохи стояла рядом с человеком в капюшоне и ещё не понимала, что её расслабленная поза, её пакет с белыми шарами и несколько шагов в сторону подъезда уже станут последним, что полиция сможет восстановить о ней живой. Каждый сотрудник полиции, который хоть немного любит своё дело, рано или поздно сталкивается с этой мерзкой, унизительной беспомощностью: с моментом, когда перед тобой лежат записи, протоколы, фотографии, временные линии, имена, адреса, отчёты судмедов, чужие последние сообщения и все те детали, за которые нормальный человек даже не смог бы заставить себя зацепиться взглядом, а ты всё равно не можешь сложить их в ответ. Не потому что плохо стараешься или недостаточно умён, а потому что где-то между всеми этими фактами остаётся пустое место, и именно в нём убийца живёт спокойнее всех остальных. Чонгук ненавидел это чувство. Оно было хуже усталости, хуже злости. — Он выбрал его не сейчас, — сказал Чонгук тихо. Джия посмотрела на него. — Что? — Тэхёна. Он выбрал его не после Сохи и не после того, как понял, что я рядом. Со мной это не связано. Если бы хотел добраться до меня — начал бы угрожать Тэ. Всё началось раньше. Сообщения, фотографии, попытка выманить Сохи, Пак Сонхо за кофейней. Он уже тогда на нём держался. — Думаешь, Тэхён что-то видел? — Возможно. — И не понял? — Это самый удобный вариант… — А неудобный? Чонгук провёл большим пальцем по нижней губе, не отрывая взгляда от экрана. — Что он выбрал Тэхёна ещё до всего этого. Джия медленно села ровнее. — Выбрал как цель? — Как интерес. Возможно, даже случайно. Слово повисло в кабинете тяжело и неприятно. Джия ничего не сказала, но в её лице что-то изменилось. Чонгук снова запустил запись. Сохи и мужчина в капюшоне вошли в подъезд, картинка на секунду дёрнулась, дверь за ними закрылась, и экран снова показал пустой вход, мокрый асфальт, тусклый свет и город, который не знал, что только что проглотил ещё одного живого человека. Они так и не смогли найти её телефон. Убийца Сохи забрал девайс с собой, вновь оказавшись на шаг впереди.

محق

Тэхёну нельзя было домой. Эта мысль не отпускала Чонгука все два дня, пока он занимался делом, разговаривал с Джией, просматривал записи, получал короткие отчёты, отбивался от вопросов людей, которым слишком сильно не нравилось его присутствие рядом с расследованием, и каждый раз, когда телефон в его руке загорался именем Тэхёна, заставлял себя говорить ровно, не произносить вслух раньше времени то, что мальчишка всё равно уже почти знал, просто не мог сложить в одну окончательную фразу. Тэхёну нельзя было домой — квартира оставалась местом преступления, там работали криминалисты. Эта квартира больше не была квартирой Тэхёна. Не той, в которую можно вернуться после Тэгу с рюкзаком, раздражением, недосказанными обидами и глупой надеждой, что жизнь снова соберётся хотя бы в подобие прежней. Там, на полу его прихожей, умер человек, которого он любил по-своему: шумно, раздражённо, с вечными перепалками, обидами, голосовыми сообщениями, внезапными ссорами и такими же внезапными примирениями. Человек, с которым он познакомился не так давно, всего два года назад, когда только поступил в музыкальную академию, но к которому всё равно успел прикипеть. Чонгук хорошо понимал, что даже если кровь смоют, пол заменят, стены перекрасят, дверь поставят новую и все чужие люди наконец уйдут, Тэхён всё равно никогда больше не сможет открыть эту дверь как раньше. Оставаться у друзей Тэхён тоже не сможет. После Сохи любой чужой дом станет для него потенциальной ловушкой, любая дверь — местом, за которым кто-то мог оставить очередной «подарок», любой звонок в домофон — началом новой катастрофы. К родителям в Тэгу его можно было бы отправить на подольше, но убийца уже доказал, что умеет подходить слишком близко, а Тэхён, как бы ни старался держаться, всё равно вернётся в Сеул, потому что тут учёба, вещи, документы, жизнь, которую нельзя отменить только потому, что какой-то ублюдок решил превратить её в поле для собственных извращённых ходов. Поэтому, возможно, Чонгук и приехал на вокзал сам, оправдывая свой поступок тем, что испытывает к этому человеку ничто иное, кроме как эмпатию. Он не отправил такси и не попросил Джию. Не написал сухое «буду ждать у выхода». Просто приехал заранее, припарковался и ждал. Поезд из Тэгу прибыл вовремя. Чон стоял чуть в стороне от основного потока людей, в тёмном пальто, с телефоном в руке и взглядом, который скользил по лицам быстрее, чем успевал задерживаться. Семьи, студенты, уставшие мужчины с рабочими сумками, женщина с ребёнком, кто-то с цветами, кто-то с чемоданом, кто-то смеялся в трубку так громко, будто вокруг не существовало ничего, кроме его личной радости. Чонгук смотрел на всё это и чувствовал, как раздражение поднимается где-то под грудиной. Люди не виноваты, что ещё не знают, в каком мире живёт Тэхён последние дни. Тэхён вышел из вагона с рюкзаком на одном плече и маленькой дорожной сумкой в руке. Он был бледный, злой, с покрасневшими от недосыпа глазами и таким напряжённым лицом, будто всю дорогу держал себя в кулаке только для того, чтобы не развалиться посреди поезда. Он был одет тепло, но почему-то всё равно выглядел озябшим. Не физически даже. Внутренне. Так, словно холод поселился под кожей и не собирался уходить, сколько бы ткани на него ни надели. Чонгук сделал шаг навстречу. Тэхён заметил его сразу, и выражение лица у него изменилось: сначала облегчение, такое быстрое и почти детское, что Чонгуку стало больно ещё до того, как мальчишка успел открыть рот, а потом — злость. Злость поднялась мгновенно, как защита, как попытка вернуть себе хоть что-то, потому что страх у него уже забрал слишком много. — Вы совсем охренели? — выпалил Тэхён вместо приветствия, подходя слишком быстро, почти налетая на него плечом. — Я вам звонил. Я писал вам! Вы сбрасывали. Вы понимаете, что я там чуть с ума не сошёл?! Вы сказали, что напишете, если там что-то будет, а потом просто исчезли! Что там? Что произошло?! Почему мне никто ничего нормально не говорит? Почему Сохи не отвечает? Почему Чансо пишет так, будто у него тоже случился инсульт, и просит меня просто поскорее приехать в Сеул?! Почему вы молчите?! Он говорил слишком быстро, не дышал между фразами. Голос срывался на острый, надломленный звук. Истерика стояла совсем рядом, дышала в затылок и ждала, когда тело наконец перестанет притворяться сильным. Чонгук молча взял у него дорожную сумку. Тэхён дёрнулся. — Не надо забирать у меня вещи! Не делайте вид, что всё нормально! Скажите мне уже, что там было! Что в моей квартире? Где Сохи? Почему мне написал Хосок, спросив, когда я вернусь?! Почему Чансо-хён спросил, сможете ли вы лично меня забрать?! Чонгук поставил сумку на землю рядом с собой, перехватил рюкзак с его плеча и тоже снял, не слушая возмущённого, сбивчивого сопротивления. Тэхён попытался сказать что-то ещё, оттолкнуть его, снова начать ругаться, но Чонгук не дал ему закончить: просто притянул его к себе и крепко, без возможности выбраться, уткнул лицом в свою грудь. Тэхён замер совсем. Сначала от злости, потому что хотел сопротивляться, потом от страха, потому что в этом молчаливом движении было что-то окончательное. Чонгук обнял его так, как не обнимал до этого ни разу: не удерживая в игре, не притягивая к себе после поцелуя, а закрывая собой. Он чувствовал под ладонями напряжённую спину Тэхёна, слышал, как тот дышит в ткань его пальто, чувствовал, как пальцы на его рубашке сжимаются сначала злобно, почти с попыткой оттолкнуть, а потом слабее, неувереннее, будто тело Тэхёна уже поняло то, что сознание ещё отчаянно не хотело принимать. Мужчина сделал короткий вдох, опуская одну ладонь на его спину. — Сохи больше нет, — сказал Чонгук прямо и тихо. Тэхён заслуживал правды без лишних украшений. Тело в руках Чонгука обмякло так резко, что если бы тот не держал его крепко, мальчишка осел бы прямо на грязный вокзальный пол, среди чужих ног, чемоданов и объявлений о прибытии поездов. — …Нет? — Нет. Колени у него подогнулись, пальцы на рубашке разжались, голова тяжело упала Чонгуку на грудь, и из него вырвался один короткий, пустой выдох, в котором ещё не было плача. Плач требовал понимания, понимание пока не наступило. Чонгук удержал его, прижал к себе крепче. Тэ был таким маленьким и хрупким в его руках, что горло Чонгука перехватило с силой, которую он давно забыл. Экс-детективу уже приходилось говорить людям о смерти, слишком часто. Родителям — о детях. Жёнам — о мужьях. Братьям — о братьях. Ему приходилось стоять в чужих квартирах, подъездах, больничных коридорах, маленьких кухнях, где ещё пахло ужином, и произносить фразы, после которых люди переставали быть теми, кем были секунду назад. Он помнил, как одна женщина спросила, точно ли они проверили карманы её сына, потому что у него всегда был с собой маленький брелок. Помнил мужчину, который не плакал, только сел на пол и начал медленно раскачиваться, повторяя имя дочери. Помнил мать, которая смотрела на него так, будто если достаточно долго ненавидеть человека, принесшего новость, сама новость станет неправдой. Но сейчас было не легче. В его руках покоился Тэхён, живой, тёплый, с лицом, уткнутым в его грудь, и Чонгук впервые за очень долгое время остро, почти физически понял, что никакой опыт не делает тебя готовым к этому. — Нет, — сказал Тэхён наконец. — Тэ… — Нет. Он попытался поднять голову, но Чонгук не отпустил сразу, дал ему секунду, ещё одну, потом всё-таки позволил отстраниться ровно настолько, чтобы увидеть лицо. Лучше бы не видел. Тэ смотрел на него с широко открытыми глазами, в которых не было даже слёз. Ужасное, чистое непонимание, словно человеку сказали фразу на языке, существование которого он не признаёт. — Нет, — повторил Тэхён уже громче. — Вы врёте. Чонгук молчал. — Вы врёте, — сказал Тэхён ещё раз, и теперь голос у него дрогнул. — Это не смешно. Это… вы не можете так говорить. Вы не можете просто… нет. Она не могла… нет. Люди вокруг начали оборачиваться. Чонгук поймал несколько взглядов, услышал, как кто-то замедлил шаг, как рядом остановился мужчина с чемоданом, как женщина в светлом пальто посмотрела слишком внимательно. Ему стало всё равно. Он снова притянул Тэхёна к себе, не позволяя ему рассыпаться на глазах у вокзала, и сказал ниже, ближе к уху: — Пойдём в машину. — Нет. — Пойдём. — Скажите, что это не она! Чонгук закрыл глаза на долю секунды. — Я не могу, Тэ. Мальчишку просто сломало. Он сжал пальцы, вцепился в Чонгука так, будто иначе его физически унесёт куда-то в пустоту. Звук, вышедший у него из горла, был настолько беспомощным, что Чонгук почувствовал, как внутри него самого что-то давит вниз: тяжело, безжалостно, до мерзкой тошноты.

محق

В порядок Тэхёна не привели ни первые часы, ни следующие дни. Пару дней не лечат такое. Никакая забота, никакой сон, никакая еда, никакие «ты не виноват» не возвращают человека туда, где он был до смерти близкого. От этого нельзя быстро опомниться, нельзя встряхнуться, нельзя взять себя в руки по расписанию, проснуться утром и решить, что сегодня будет легче, потому что горе не уважает календарь и не обязано отпускать только потому, что все вокруг уже устали смотреть, как тебе плохо. Тэхён не вернулся домой. Да и не мог. Его квартира после осмотра, протоколов, следователей, криминалистов и всех необходимых процедур существовала где-то на бумаге, в списке адресов, но не в его жизни. В первый раз, когда Чонгук осторожно спросил, нужны ли ему оттуда какие-нибудь вещи, Тэхён посмотрел на него так, словно тот предложил ему зайти в собственный кошмар и выбрать, какую часть боли он хочет забрать с собой. — Нет, — отрезал он тогда. И больше Чонгук не спрашивал. В Cel dulce Тэхён тоже не вернулся. Чансо написал ему сам, длинно, аккуратно, виновато, хотя не был виноват ни в чём, кроме того, что выжил и всё ещё мог открывать кофейню по утрам. Тэхён прочитал сообщение, долго смотрел в экран, потом просто положил телефон лицом вниз и не ответил. Чонгук не подгонял. Не говорил, что нужно держаться, что работа поможет отвлечься, что людям иногда становится легче в привычных местах. Он слишком хорошо знал: привычное место после смерти перестаёт быть привычным. Там каждая чашка, каждый стол и скрип кофемашины могли напомнить не только о Сохи, но и о Пак Сонхо, о чёрном пакете за служебной дверью, о первых полицейских огнях, о том моменте, с которого всё пошло под откос. Тэхён снял недорогой номер в безопасном отеле. Чонгук лично проверил всё, прежде чем позволил себе хотя бы на час уехать. Параллельно Тэхён начал искать новую квартиру. Он осознавал необходимость, но не чувствовал никакой связи с будущим: открывал объявления, листал, закрывал, снова открывал, смотрел на фотографии чужих спален и ванных, не запоминая ни одного адреса. — Здесь нормальный район, — сказал Чонгук, остановившись за его плечом и заглядывая в экран. Мужчина ни на день его не оставлял, просто телом оставаясь рядом. Хотя бы физически, если морально помочь не мог. Тэхён сидел на кровати в отеле, в чужой серой толстовке, с ноутбуком на коленях и таким пустым лицом, что Чонгуку хотелось выключить экран, забрать у него ноутбук и сказать, что всё это подождёт. — Дорого, — ответил Тэхён неразговорчиво. — Безопасно. — Я не могу платить за «безопасно» всю жизнь, — огрызнулся младший в ответ. Это было ожидаемой защитной реакцией. Нелегко так резко повзрослеть одним днём, когда жизнь преподносит тебе ложку яда. Пусть хамит, кричит и бьётся, лишь бы не потух окончательно. — Сейчас можешь. — Сейчас я вообще ничего не могу. В первые дни он почти не говорил. Не так, как раньше, когда молчание было обидой, демонстрацией и способом заставить Чонгука чувствовать себя виноватым или проверить, как долго тот выдержит. Оно было плотным, серым, тяжёлым. Тэхён сидел в нём целиком, как в комнате без окон, и Чонгуку казалось, что он может стоять рядом, спрашивать о еде, воде, сне, но его голос всё равно будет биться о закрытую дверь и падать обратно. — Ты ел? — Да. — Что? Пауза. — Не помню. — Тэхён. — Йогурт, кажется. — Это не еда. — Я не хочу. — Нужно. Он привозил еду сам, оставлял пакеты на столе, сидел напротив и ждал, пока Тэхён съест хотя бы несколько ложек супа. Звонил утром, писал днём, приезжал вечером, спрашивал, как он чувствует себя в отеле, не страшно ли ему одному, спал ли он, не писал ли неизвестный снова, закрыта ли дверь, работает ли замок, закрывал ли он дополнительную цепочку. Тэхён отвечал коротко, уставленно, почти без раздражения, и Чонгук иногда ловил себя на ужасной мысли, что скучает по его злости, по острым зубам, по вспыльчивости, по «вы опять командуете», по любому признаку того, что внутри ещё есть огонь, а не только пепел. На похоронах Сохи Тэхён продержался недолго. Сначала он выглядел даже слишком спокойным. Стоял в чёрном, с бледным лицом, с руками, сцепленными перед собой, и смотрел не на гроб, а куда-то мимо, будто выбрал точку, на которой можно удержаться, если не моргать слишком часто. Чонгук стоял чуть позади, чтобы в случае чего успеть подойти. Мать Сохи сидела так прямо, что это казалось невозможным, но руки у неё дрожали на коленях. Отец стоял рядом, сжимая плечо жены, и смотрел перед собой пустыми глазами. Тэхён увидел их, и Чонгук понял это сразу по тому, как его плечи сжались, лицо потеряло последние остатки цвета, а пальцы судорожно сжали рукав собственной куртки. Он сделал шаг назад, ещё один. Потом резко развернулся и почти выбежал оттуда, не выдержав. Чонгук пошёл за ним не сразу, выждал несколько секунд, нашёл его за углом здания, у стены, где Тэхён стоял, согнувшись, с ладонью у рта, и пытался дышать. Это было одним из самых тяжёлых за эти дни: не трогать, когда хотелось удержать; не прижимать к себе, когда он дрожал; не говорить, что всё будет хорошо, потому что это было бы оскорблением; не обещать того, что никакой человек не имеет права обещать после смерти. Он просто стоял рядом, закрывая его от чужих взглядов, и молчал, пока Тэхён пытался собрать дыхание обратно в тело. Чонгук не отпускал его морально все эти дни. Где-то между вокзалом, похоронами, молчаливыми ужинами, сообщениями в четыре утра и тем моментом, когда Тэхён уснул сидя у окна, так и не допив чай, у Чонгука в груди поселилось что-то трепетное и неуместное. Нежность, от которой становилось не по себе. Потребность проверить, укрыт ли он пледом, хотя Чонгук презирал себя за саму мысль. Желание слушать его дыхание у двери номера, прежде чем уйти, чтобы убедиться, что он хотя бы уснул. Мир для Тэхёна стал серым, глаза его опустели совсем. На пятый день Чонгук уехал из отеля поздно. Потратил весь вечер на то, чтобы отвлечь Кима хоть чем-то человеческим, пока тот лежал на кровати, разглядывая что-то своё в серой стене. Смотреть на Тэхёна было больно, а заставить себя не участвовать в его горе — невозможно. Чон паркует автомобиль у своего жилого комплекса, ставит часы и хмуро оглядывает двор, прежде чем наконец зайти в подъезд и подняться в свою квартиру. Голова гудит, в ней слишком много беспокойства за другого. Джия вчера подсказала ему вывести Тэхёна в люди, даже если тот будет отбиваться. Идиотский бред — потащить его на банальный мультик в кино, пока в голове у мальчика только чёрная пустота, но, возможно, это сработает и тот вспомнит, что, как бы ужасно это ни звучало, его жизнь продолжается, даже если чужая, увы, несправедливо закончилась. Мистер Чон не знает, как должен объяснить себе то, что, усевшись на диван в тёмной гостиной, он действительно просматривает ближайшие сеансы в центральном кинотеатре, тщательно сортируя допустимые и не очень. Время близится к полуночи, когда он оформляет два билета на новых «Миньонов», а на телефон ему приходит короткое: Неизвестный: «— Кажется, на этот раз я переборщил, детектив Чон…»