zerna

Получение степени профессионального пианиста, поиск серьёзной работы, первые трудности самостоятельной жизни. Всё то, что принято называть взрослением, Тэхёну не нравилось. Он пока плохо понимал в какой именно момент человек должен почувствовать себя полноправным членом общества и почему вместе с этим ощущением ему обязательно обещают зрелость, ответственность и способность правильно говорить о собственных чувствах. Жизнь была сложной штукой, которую невозможно понять окончательно, сколько бы ты ни пытался разложить её на простые правила. Можно было совершенно спокойно разговаривать с кофейным аппаратом, уговаривать его не ломаться до конца смены, благодарить за удачно сваренный напиток и даже ругаться с ним за слишком громкий скрежет, но при этом совершенно не уметь говорить по душам с человеком, который действительно тебе дорог. Можно часами рассуждать о музыке, чужих характерах, неудачных свиданиях и любимой еде, но замолчать в тот самый момент, когда нужно было сказать кому-то простое и честное: «Ты мне нужен». Тэхён пока не считал себя взрослым, но был уверен в одном: самое главное в жизни — уметь сохранять позитивный настрой. Самому ему это правило всегда казалось универсальным, хотя последние месяцы настойчиво доказывали обратное. Позитивный настрой становилось тяжело сохранять, когда вокруг всё с каждым днём становилось мрачнее, а обычные места переставали быть безопасными. Знакомые люди превращались в подозреваемых, любое уведомление на телефоне могло заставить сердце слишком резко удариться о рёбра. И всё же… хорошие моменты, несмотря ни на что, тоже оставались, а Тэхён постепенно учился не чувствовать вины за то, что иногда позволял себе их замечать. Недавно они с Чонгуком гуляли по парку как два совершенно обычных человека, не связанных ни с убийствами, ни с полицейскими делами, ни с незнакомыми номерами, от которых внутри всё покрывалось холодом. Тэхён зацепился пальцами за рукав его тёплого шерстяного пальто и болтал обо всём на свете, перескакивая с одной темы на другую так быстро, что Чонгук иногда только хмурился и пытался понять, каким образом разговор об учёбе успел перейти к птицам, потом к уличной еде, а от неё — к тому, почему мужчины после тридцати считают серьёзное выражение лица признаком глубины характера. Тэхён то замечал уток у пруда и тянул Чонгука ближе к воде, то начинал клянчить сладкую вату, а получив огромный розовый комок, заставлял мужчину тоже откусить, потому что, по его мнению, Чонгук был слишком хмурым и ему срочно требовалось что-нибудь сладкое. Тот сперва отказался, но потом посмотрел на Тэхёна своим тяжёлым взглядом, всё-таки наклонился и откусил небольшой кусок. После этого сказал, что это отвратительно, а Тэ ещё долго смеялся, потому что на губе Чонгука осталась тонкая розовая нить сахара, совершенно не подходившая ни его лицу, ни тёмному пальто. Кажется, Тэхён действительно восстанавливался. Он начал замечать это сам: снова стал чаще улыбаться, обращать внимание на мелочи, которые раньше его радовали, и иногда проживал несколько часов подряд, не думая ни о Сохи, ни о старой квартире, ни о человеке с до боли знакомым голосом. Такие часы поначалу пугали его, потому что вместе с облегчением приходила вина, но постепенно Тэ стал принимать простую вещь: если он смеётся, ест сладкую вату или раздражается на преподавателя, это не значит, что он забыл Сохи. Это значит только то, что он продолжает жить. Ведь она наверняка именно этого и хотела бы для него. В новом филиале академии ему нравилось. Там ничего не напоминало о плохом. Тэхён мог быть просто новым студентом, а не мальчиком, вокруг которого случилось слишком много смертей. Он познакомился с Александром, своим новым преподавателем — венгром, который переехал в Корею около пятнадцати лет назад вслед за женой и за всё это время успел привыкнуть к стране, но так и не научился правильно произносить некоторые корейские слова. Александр оказался человеком добрым, внимательным и немного забавным, совсем не похожим на тех преподавателей, которые считали унижение обязательной частью музыкального образования. Он не бил по рукам за неверное положение пальцев, не закатывал глаза при каждой ошибке и не смотрел на студента так, будто одна неправильно сыгранная нота способна разрушить всю культуру музыкального искусства. Александр терпеливо разбирал с ним трудные места, рассказывал истории о собственной учёбе, о первых годах в Корее, о том, как однажды перепутал два похожих слова и вместо просьбы открыть окно попросил коллегу «освободить воздух», а Тэхён иногда тихо хихикал над его акцентом, стараясь делать это не слишком заметно. Александр всё замечал, конечно, но не обижался. Говорил, что и сам смеётся над корейцами, когда они неправильно произносят венгерские фамилии. С ним было легко заниматься. Легче, чем Тэхён ожидал. Юноша снова начал воспринимать музыку как то, что всегда любил. Пальцы постепенно возвращали прежнюю уверенность, страх ошибиться становился слабее, а часы за инструментом переставали быть попыткой убежать от мыслей и вновь становились обычными занятиями. В новом филиале Тэхён познакомился и с Чимином. Они случайно пересеклись после занятия, когда Тэ вышел из класса с нотами под мышкой и едва не столкнулся с парнем, который стоял у стены со скрипичным футляром и пытался одновременно ответить кому-то в телефоне и удержать чашку кофе. Чимин успел отступить, но крышка всё равно съехала, несколько капель упали ему на рукав, и вместо раздражения он посмотрел на пятно, потом на Тэхёна и спокойно сказал, что это всё равно была не самая удачная рубашка в его жизни. Тэ рассмеялся. С этого всё и началось. Чимин оказался спокойнее самого Тэхёна. Рядом с Чимином не нужно было постоянно заполнять тишину, потому что молчание между ними не становилось неловким и не требовало немедленного спасения. Пак учился по классу скрипки, относился к инструменту серьёзно и даже слишком трепетно, хотя Тэхён всё равно не удержался и однажды рассмеялся, наблюдая, как тот сосредоточенно перебирает струны своими пухлыми пальцами. Чимин сразу отнял руку от грифа, посмотрел на него с оскорблённым достоинством и пообещал, что при первой же возможности прокомментирует пианистские пальцы самого Тэхёна. После этого они ещё несколько минут спорили о том, какой инструмент требует большей точности и кто из них первым разрушил серьёзность занятия. Постепенно выяснилось, что общего у них намного больше, чем музыка. Однажды после занятий они зашли в маленькое кафе неподалёку. Разговор перешёл с преподавателей на свидания, потом на бывшие симпатии, и Тэхён совершенно спокойно упомянул мужчину, который нравился ему сейчас. Через несколько минут оказалось, что сам Чимин тоже давно не скрывает от близких людей свою ориентацию и относится к этому без лишнего драматизма, хотя в некоторых компаниях всё ещё предпочитает не объяснять очевидное тем, кто всё равно не хочет понимать. После этого разговора общаться стало ещё проще. Рядом оказался человек, перед которым не нужно было менять формулировки, осторожнее подбирать местоимения или заранее готовиться к глупым вопросам. Чимин понимал многие вещи без длинных объяснений, умел слушать, вовремя шутить и вовремя замолчать, если чувствовал, что Тэхёну сейчас нужно не обсуждение, а просто чьё-то спокойное присутствие. Тэ продолжал общаться с Хосоком и Юнги, причём теперь они переписывались намного чаще и активнее, чем раньше. Хосок почти каждый день присылал что-нибудь глупое, Юнги регулярно спрашивал, поел ли Тэхён, а потом делал вид, что это случайный вопрос и его совершенно не волнует ответ. Чансо Тэ тоже не забыл, даже после того странного случая в кофейне и всего, что последовало за ним. Они созванивались реже, чем раньше, потому что Чансо всё ещё работал в Cel dulce, а Тэхёну пока было тяжело слишком много слышать о кофейне, но связь между ними не исчезла. Постепенно вокруг него снова начинала складываться жизнь. Новая академия, Александр с его акцентом, Чимин со скрипкой и спокойным характером, переписки с Хосоком и Юнги, звонки Чансо, новая квартира, прогулки с Чонгуком и редкие вечера, в которые Тэхён позволял себе поверить, что всё действительно может стать лучше. Он не был полностью в порядке — до этого было далеко. Иногда ночью ему всё ещё казалось, что в коридоре кто-то остановился у двери. Незнакомый голос в метро заставлял резко поднимать голову. Он часами пытался вспомнить то короткое «прости», сказанное человеком, который задел его плечом, и чувствовал, что ответ находится где-то совсем рядом, на самом краю памяти, но отступает каждый раз, когда Тэхён пытается ухватиться за него силой. Но теперь рядом было достаточно хорошего, чтобы тьма больше не занимала всё пространство. С Чонгуком всё тоже постепенно менялось. Не так, чтобы однажды утром Тэхён проснулся и вдруг понял: вот теперь мы официально вместе. Скорее, это происходило незаметно, день за днём, из множества мелочей, которые по отдельности ничего не значили, а вместе постепенно складывались в ощущение дома. Чонгук всё чаще оставался у него на ночь. Иногда приезжал поздно вечером после работы, усталый, с ноутбуком, который почти не открывал, потому что Тэхён через пять минут уже утаскивал его на кухню пить чай или смотреть какой-нибудь совершенно бессмысленный ролик, найденный в интернете. Иногда приезжал просто так, без причины, с пакетом продуктов или книгой, которую, как ему казалось, Тэ обязательно должен был прочитать. А иногда детектив не приезжал вовсе — потому что Тэхён сам оставался у него, просыпаясь утром в квартире, где всё ещё пахло крепким кофе, бумагой и холодным мужским парфюмом. Они постепенно перестали считать эти ночёвки чем-то особенным. В какой-то момент стало просто привычно засыпать рядом. Между ними было много желания. Тэхён до сих пор иногда удивлялся тому, насколько по-разному Чонгук умел смотреть на него. Один взгляд был внимательным, почти профессиональным — таким детектив изучал место преступления или очередной документ. Другой — спокойным, домашним, когда он молча наблюдал, как Тэ играет на синтезаторе или варит кофе. А третий заставлял младшего мгновенно краснеть, потому что в нём было столько откровенного восхищения и похоти, что никаких слов уже не требовалось. После долгих вечеров они могли лежать рядом ещё несколько часов, разговаривая обо всём подряд. Иногда Тэхён рассказывал о детстве: о том, как впервые сел за пианино, как однажды убежал из музыкальной школы, потому что был уверен, что преподаватель его ненавидит, как потом прятался за детской горкой, пока родители не нашли его совершенно заплаканного. Чонгук молча слушал и улыбался. Медленно проводил ладонью по его голени, лениво перебирал пальцами пряди светлых волос и только потом начинал рассказывать уже о себе. О том, каким самоуверенным был в свои двадцать. Как однажды перепутал кабинеты и почти полчаса доказывал преподавателю, что находится именно там, где должен, хотя ошибся этажом. В первые месяцы службы Чонгук искренне считал, что способен раскрыть любое дело быстрее своих наставников. — Был дураком, — спокойно заключал он. — Ты и сейчас иногда дурак. — Спасибо за объективную оценку. Тэхён довольно улыбался и устраивался ближе. Ему нравилось узнавать Чонгука как молодого парня, когда-то тоже совершавшего глупости, ошибавшегося, переживавшего и пытавшегося доказать всему миру, что уже стал взрослым. Разница между ними всё равно ощущалась. Вчера вечером Тэхён долго смеялся над каким-то очередным роликом, а потом минут десять пытался объяснить Чонгуку, почему слово «кринж» уже давно устарело, что такое «брейнрот» и почему писать сообщения с маленькой буквы — это абсолютно нормально. Чонгук выслушал его с совершенно серьёзным лицом, даже задал несколько уточняющих вопросов, а потом спокойно произнёс: — То есть вы специально пишете без заглавных букв? — Да. — Специально делаете текст менее читаемым? — Это такой стиль! Чонгук несколько секунд молча смотрел на него. — Перчинка… — М? — Мне тридцать три года. — И? — Я старый. Не морочь мне этим голову. Тэхён расхохотался так громко, что едва не свалился с дивана. — Ты не старый! Ты просто нормис! Это нормально! — Тогда объясни мне ещё раз, почему слово «нормис» — не комплимент. — Не… — отмахнулся Тэ. — Почему? — Потому что тебе уже поздно! — Возрастная дискриминация? — Абсолютно! Чонгук только покачал головой, притянул его к себе за запястье и тихо пробормотал, что молодёжь окончательно испортила культуру. Тэхён, смеясь, уткнулся носом ему в плечо. Вот как это всё, оказывается, работает. Подари пережившему кучу кошмаров человеку две недели спокойствия — и дышать ему станет немного легче. Подари ему спокойного взрослого детектива — и спать станет совсем не страшно.

محق

Если нужно сделать что-то нелегальное, следует приходить в участок ближе к вечеру, когда большая часть сотрудников уже разошлась по домам, а оставшиеся слишком заняты своими делами, чтобы обращать внимание на женщину, уверенно проходящую по знакомым коридорам. Она не должна была здесь находиться. Тем более не должна была идти в отдел кадров, где хранились личные дела сотрудников. Но после сообщения Чонгука мысль о связи между Хваном и Чансо не давала Джии покоя. Около недели женщина пыталась найти подтверждение законным путём. Проверяла открытые базы, старые адреса, служебные справки, упоминания в отчётах и любые документы, к которым имела доступ. Ничего. Хван числился в системе как опытный следователь с чистой биографией, хорошей характеристикой и достаточным количеством закрытых дел, чтобы никто не задавался вопросом, почему именно к расследованию смерти Сохи он отнёсся с таким равнодушием. Джия остановилась у двери отдела кадров, прислушалась к шагам за спиной и только после этого коснулась ручки. Свет внутри был выключен. Через матовое стекло не пробивалось ни единой полосы, а значит, дежурная сотрудница уже ушла или ненадолго покинула кабинет. Первое было предпочтительнее. Второе — опаснее. Джия вошла, прикрыла за собой дверь и не стала включать верхний свет. Достаточно было лампы на дальнем столе и тусклого сияния монитора, который кто-то, к её огромному облегчению, оставил включённым. Руки начали дрожать ещё до того, как она подошла к компьютеру. Причины для этого не было, но внутри уже разрасталось неприятное предчувствие, знакомое всем, кто слишком долго занимается расследованиями. Ощущение, когда факты ещё не сложились в доказательство, но тело уже поняло всё раньше головы. Джия села за стол, подвинула к себе клавиатуру и посмотрела на экран. Система требовала авторизации. Брюнетка беззвучно выругалась, достала из кармана флешку и замерла, прислушиваясь к голосам в коридоре. Кто-то прошёл мимо, лениво обсуждая заказанный ужин. Шаги постепенно стихли. Она вставила флешку в системный блок. Программа, которую ей когда-то передал знакомый из технического отдела, не давала полноценного доступа к базе и не могла взломать защищённую систему за несколько секунд, как в дешёвых фильмах. Она лишь позволяла восстановить последнюю активную сессию, если сотрудник не завершил её правильно. Дежурная, к счастью, не завершила. На экране открылся внутренний каталог. Джия медленно выдохнула. Поиск по фамилии занял меньше минуты.

Ли Хван.

Система выдала личное дело, служебный номер, дату поступления на службу, список подразделений, сведения о дисциплинарных взысканиях и краткую анкету, которую он заполнял ещё много лет назад. Джия открывала вкладки одну за другой, фотографируя экран на телефон. Адрес регистрации, семейное положение, образование. Ничего подозрительного. Темноволосая почти убедила себя, что ошиблась, когда заметила небольшую вкладку внизу анкеты.

«Ближайшие родственники

и доверенные лица».

Палец завис над клавишей. Джия нажала, и на экране появился короткий список:

Женат на Ли Хансу, детей нет.

Мать — умерла.

Отец — умер.

Сестра — Ли Сора.

Племянник — Ли Чансо.

Она смотрела на последнюю строку, не моргая. Ли Чансо. Племянник Ли Хвана. Фамилия, которая могла оказаться обычным совпадением, больше не была совпадением. Все эти месяцы они были родственниками. Хван знал, кто такой Чансо. Знал, что тот работал в кофейне, возле которой нашли тело. Знал, что Чансо был близок с Тэхёном, общался с Сохи и находился рядом почти с каждым важным событием этого дела. И не сказал ни слова. Не сообщил о родстве, передав расследование другому следователю, как полагалось сделать в подобной ситуации. Наоборот — остался рядом и сделал всё, чтобы дело двигалось как можно медленнее. Джия почувствовала, как по спине прошёл холодок. Хван почти не работал над делом о теле, найденном возле кофейни. Следователь не давил на экспертов, не требовал повторных проверок и не искал связи между жертвами так настойчиво, как должен был. Каждый раз, когда возникала новая зацепка, он либо обесценивал её, либо откладывал под предлогом недостатка доказательств. Раньше это выглядело как равнодушие или стандартное нежелание серьёзно относиться к делу из плохого района, но теперь всё заиграло другими красками. Джия подняла телефон и сделала ещё несколько снимков, приблизив строку с именем Чансо. Затем открыла сведения о сестре Хвана и быстро просмотрела адреса. Ли Сора. Тот же район, в котором Чансо был зарегистрирован до переезда. Совпадения закончились. В коридоре хлопнула дверь. Джия вздрогнула так резко, что едва не уронила телефон. Быстро закрыла вкладки, вытащила флешку и поднялась из-за стола. Сердце билось где-то в висках, пальцы не слушались, а в голове уже складывалась цепочка, слишком ясная, чтобы её можно было игнорировать. Чансо знал номер Тэхёна. Знал, как тот пишет сообщения. Знал его привычки, расписание, страхи и любимые места. Сохи доверяла ему. Она могла открыть ему дверь. Могла пойти с ним куда угодно, не почувствовав опасности. Могла даже не понять, что рядом с ней человек, которого следовало бояться. А Хван мог годами прикрывать племянника. Или хотя бы подозревать его, но делать всё, чтобы никто не подошёл слишком близко. Джия вышла из кабинета за несколько секунд до того, как в конце коридора появилась сотрудница отдела кадров. Женщина удивлённо посмотрела в её сторону, но Джия уже шла к лестнице, не ускоряя шаг и не позволяя себе оглянуться. Только оказавшись на улице, она смогла нормально вдохнуть. Первым желанием было позвонить Чонгуку, не дожидаясь встречи, но такие вещи нельзя было обсуждать по телефону. Неизвестно, кто ещё мог слушать их разговоры и насколько глубоко Хван успел залезть в расследование.

«Нам нужно встретиться. Без Тэ».

«— Где?»

محق

Небольшое круглосуточное заведение в нескольких кварталах от участка было достаточно людным. Столики стояли далеко друг от друга, а музыка играла громко, поэтому их разговор должен был раствориться в общем шуме. Чонгук приехал первым. Сидел у окна, положив перед собой телефон. Детектив уже знал, что ничего хорошего Джия ему не принесёт. Она опустилась напротив, сняла пальто и не сразу нашла в себе силы начать. — Ты что-то нашла, — произнёс Чонгук утвердительно. Джия молча достала телефон, открыла фотографии и положила его на стол экраном к мужчине. На ней не было лица. — Хван и Чансо — родственники. Хван — его родной дядя. Чансо — сын его сестры. На лице Чонгука ничего не изменилось. Только взгляд опустился к экрану. Джия листнула фотографии: личное дело, строка о родственниках, адрес сестры, старые регистрационные данные. Всё было слишком чётко и официально, чтобы списать находку на ошибку. — Он не заявил о конфликте интересов, — продолжила она. — Нигде. Я проверила все доступные материалы. В документах дела Чансо указан только как сотрудник кофейни и знакомый Тэхёна. Ни слова о том, что следователь, ведущий расследование, приходится ему дядей. Чонгук медленно откинулся на спинку стула. — Это ещё ничего не доказывает… — Доказывает, что Хван солгал. — Он скрыл родство, но… — Мужчина нахмурился. — Это и есть ложь, Чонгук. — Джия эмоционально хлопнула ладонью по столу. — Это не убийство, Джия. Девушка сжала губы. Она, безусловно, ожидала сопротивления, но не такого холодного. — Хорошо. Это не убийство. Тогда давай посмотрим на всё остальное. — Она заблокировала экран и убрала телефон в карман тёмной джинсовки, глядя Чону прямо в глаза. — Хван почти не занимался телом возле кофейни. Он не проверил людей из ближайшего окружения Тэ так, как должен был. Тормозил экспертизы и несколько раз снимал запросы на записи с камер, потому что считал их «необоснованными». В деле Сохи он сделал то же самое. Она говорила твёрдо и уверенно. — Я знаю, как он работал. — Чонгук спокойно кивнул и сделал глоток воды. — Тогда ты должен понимать, как это выглядит. Чонгук перевёл взгляд на неё. — Я понимаю, как это выглядит, — кивнул экс-детектив, облизывая губы. — Нет. — Джия наклонилась к нему ближе. — Ты понимаешь отдельные факты и отказываешься сложить их вместе. На скулах Чонгука напряглись мышцы. Джия продолжила, чувствуя, как между ними натягивается что-то опасное: — Чансо знал номер Тэхёна. Знал его манеру писать сообщения и то, во сколько он заканчивает смены, где бывает, с кем общается! Он был рядом, когда всё началось, и Сохи ему доверяла! Они ведь гуляли все вместе, большой компанией! Ты сам мне это говорил! — Тэхён доверяет многим людям… — Но не каждый из них — племянник следователя, который саботировал расследование! Чонгук резко поднял глаза. В них впервые появилось что-то живое. — Следи за словами, Джия. — Я слежу. — Тогда не называй человека убийцей без доказательств. — Я не называю. Я говорю, что мы обязаны его подозревать. — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро. Джия замерла. — Что значит «нет»? — Она нахмурилась, не понимая, почему на очевидное Чон реагирует именно так. — Значит, ты не будешь строить версию только на родстве и совпадениях, — отрезал мужчина. — Это не совпадения… — Пока именно они. — Чонгук… — У Чансо есть алиби, Джия. — Которое теперь нужно проверить заново! Если Хван его прикрывал, все показания, отметки и любые подтверждения автоматически становятся сомнительными! Чонгук отвёл взгляд к окну. За стеклом шёл сильный дождь. Люди бежали по тротуару, прятались под зонтами, машины медленно ползли по мокрой дороге. Настолько обыденно, что даже оскорбительно. Мир не должен был оставаться таким спокойным после слов Джии. — Я понимаю, как это звучит, Чонгук. — Она подняла на него встревоженный взгляд, заранее боясь реакции. — Но всё же… — Нет, Джия. Ты ни черта не понимаешь. — Детектив оборвал её грубо, гораздо громче обычного, и женщина невольно поджала губы. Он явно был зол. Они никогда не разговаривали друг с другом в таком тоне. Ни разу за все годы. Несколько посетителей повернули головы в их сторону, но Чонгук этого даже не заметил. Он смотрел на Джию так, словно она только что попыталась отнять у него последнюю возможность удержать всё под контролем. — Ты думаешь, я не вижу эту цепочку? — продолжил он уже тише, но от этого голос стал только тяжелее. — Думаешь, я не понимаю, насколько плохо всё выглядит? — Тогда почему ты отказываешься это принять?! — Потому что это Чансо! — Именно поэтому мы и должны его проверить. — Это человек, которого Тэхён любит, Джия. — Это не делает его невиновным! Чонгук резко выдохнул. Если это Чансо, значит, Тэхён всё это время обнимал убийцу. Звонил ему, доверял, рассказывал о страхах, позволял оставаться рядом после смерти Сохи. Значит, человек, которого он считал одним из самых близких, мог смотреть ему в лицо и спокойно притворяться другом. Это разрушило бы всё. Сломало бы всю его жизнь к чертям. — Это не может быть он, — сказал Чонгук наконец. — Потому что факты не сходятся? — Напарница грустно усмехнулась, не сводя с него глаз. — Или потому что Тэхён этого не переживёт? Чонгук перевёл на неё взгляд. В нём было столько беспомощной ярости, что Джие на секунду стало трудно сохранять спокойное выражение лица. — Он уже потерял Сохи, — медленно произнёс мужчина. — Потерял дом, работу и чувство безопасности. Только начал нормально спать и перестал вздрагивать от каждого звонка. — Я знаю. — Нет, — снова отрезал Чонгук. — Ты и понятия не имеешь, сколько раз он спрашивал меня, сможет ли вообще когда-нибудь снова доверять людям вокруг. — И поэтому мы должны молчать? Он имеет право знать, что его друг может быть опасен. — А если мы ошибаемся? — Чонгук наклонился ближе. — Ты хочешь, чтобы он начал бояться Чансо только потому, что его дядя — лживый ублюдок? Хочешь отнять у него ещё одного близкого человека, а потом через неделю сказать, что всё оказалось ошибкой? Они сидели напротив друг друга в шумном заведении, среди звона посуды, чужого смеха и запаха кофе. Два опытных сотрудника полиции с большим стажем впервые за всё расследование боялись не того, что убийца снова нанесёт удар. Самым страшным могло оказаться то, что они уже давно знали его имя, а Тэхён всё это время называл его хёном.