Игра по новым правилам

Мой внутренний взрослый смотрел на унылую физиономию Мэтта с лёгкой, циничной иронией. Для обычного американского тинейджера, привыкшего к комфорту отцовского особняка, «Hell Weeks» казались филиалом ада на земле. Для меня же, прошедшего некогда суровую юридическую закалку, командировки в лагеря беженцев с благотворительными миссиями моих работодателей и жёсткие дедлайны в корпоративном секторе, этот двухнедельный физический ультрамарафон был не более чем очередной проектной задачей, которую нужно выполнить с максимальным КПД. Мне даже был полезен этот лагерь — идеальная возможность прокачать физику двенадцатилетнего тела, укрепить дыхалку и завоевать непререкаемый авторитет в футбольной команде Бёрнса. Я перехватил упаднический взгляд Мэтта, понимающе и твёрдо подмигнул ему, а затем слегка перенастроил колки гитары. — Эй, Мэтт, выше нос, — негромко, но отчётливо произнёс я так, чтобы меня слышал только наш подростковый круг. — Завтра Бёрнс и твой баскетбольный коуч выпьют из нас всю кровь, это факт. Но сегодня мы всё ещё здесь, стейки Анджело пахнут просто божественно, а сумерки слишком хороши, чтобы хоронить себя раньше времени. Давайте сделаем этот вечер правильным. Мэтт встрепенулся, его потухший взгляд на секунду прояснился, а Хлоя восторженно захлопала в ладоши, устраиваясь поудобнее на мягком каремате. Я слегка изменил первоначальный план выступления. Играть сейчас сложную, депрессивную лирику для парней, которые завтра отправляются на спортивную каторгу, было бы тактической ошибкой. Здесь требовалось нечто иное — мощное, ритмичное, заряжающее первобытной энергией, но при этом обладающее тем самым глубоким европейским мелодизмом, которого эти дети субурбии никогда не слышали по местному радио WGAR. Пальцы правой руки мягко прошлись по струнам, извлекая плотный, вибрирующий перебор, а левая рука уверенно зажала первый аккорд на грифе Yamaha. Взрослые на веранде окончательно затихли, мистер Анджело замер со стальными щипцами у гриля, а сумерки над Солоном окончательно сгустились, уступая место нашему первому настоящему пригородному бенефису. И я решил провернуть то, что по всем неписаным законам жанра обязан сделать каждый уважающий себя попаданец в прошлое — перепеть Владимира Семёновича Высоцкого. Правда, мой внутренний тридцатьшестилетний прагматик тут же выдал жёсткую аналитическую справку: классический, надрывный бардовский бой на три аккорда под тривиальный перебор сытая американская субурбия двухтысячных просто не поймёт. Для них это будет выглядеть унылым и чуждым этническим фолком. Им нужно было дать шоу, понятный их уху качающий ритм и бешеную, первобытную энергетику. Поэтому в своей голове я мгновенно перестроил классические акустические оригиналы в тяжёлый, агрессивный, драйвовый стиль рок-каверов Александра Пушного. Моя массивная деревянная Yamaha обладала превосходным, глубоким резонансом. Чтобы выжать из неё звук целой рок-группы без единой педали перегруза, я использовал жёсткий, хлёсткий медиаторный чёс, тяжёлое ладонное глушение (palm muting) на басовых струнах и мощные перкуссионные удары запястьем по верхней деке, имитирующие плотную бочку ударной установки. Я обвёл собравшихся вокруг парней и девчонок задорным взглядом, хитро подмигнул приунывшему баскетболисту Мэтту и ударил по струнам. Из-под пальцев вырвался безумный, ломаный, галопирующий рок-н-ролльный рифф — хлёсткий, фанковый, с тяжёлым панковским акцентом в стиле ранних Green Day или Red Hot Chili Peppers. — Эта вещь посвящается Мэтту, Крису и всем парням нашего дистрикта, которые завтра на рассвете отправляются в чистилище Hell Weeks! — громко объявил я на безупречном английском и тут же, не сбавляя бешеного темпа, начал на лету выдавать динамический, ритмически выверенный перевод текста, адаптируя его под американские спортивные реалии: «Inhale deeply, arms open wider! Don't be lazy, stand up straighter! To refresh your mind and spirit — Do your morning exercise!..» Пушновский стиль лёг на кости оригинала как влитой. Песня превратилась в ураганный, сатирический боевик. Вместо маршевого советского настроя из гитары полился чистокровный, драйвовый альтернативный рок. Я намеренно утрировал вокал, переходя от ироничного, вкрадчивого речитатива на куплетах к мощному, почти металлическому расщеплению голоса на припевах. Эффект был мгновенным. Мэтт, секунду назад смотревший на воду взглядом побитой собаки, резко вскинул голову. На его лице прорезалась широкая, обалдевшая улыбка. Пацаны у бассейна начали синхронно отбивать кроссовками бешеный такт по камням, а Крис Миллер даже начал уморительно имитировать игру на невидимой барабанной установке. Дамы на веранде замерли с бокалами шардоне, удивлённо прислушиваясь к этой невероятной подростковой экспрессии, а мистер Анджело у гриля начал одобрительно пританцовывать, переворачивая сочные стейки в такт моему перкуссионному бою. Я закончил песню резким, визжащим слайдом по струнам и мощным ударом по корпусу гитары. Бэкьярд буквально взорвался первыми восторженными криками и аплодисментами подростков. — О боже, Алекс! Это было просто чертовски круто! — выдохнул воодушевлённый Мэтт, вскидывая кулак вверх. — Да под это дерьмо я завтра готов пробежать десять миль на первой же тренировке! Что это за группа?! — Это классика восточноевропейского хард-рока, друг, — ухмыльнулся я, переводя дух. — Но это была лишь разминка перед настоящим восхождением. Я не дал аудитории остыть, но мгновенно сменил полярность атмосферы. Мой палец зажал тяжёлый, минорный аккорд, и Yamaha отозвалась низким, рокочущим, траурным и величественным гулом. Стиль Пушного здесь требовал не весёлого угара, а эпического, монументального стенобитного звука в духе прогрессив-метала. Купающийся в подсветке бассейн, сумерки Огайо и дым от гриля внезапно словно растворились. Атмосфера на бэкьярде мгновенно уплотнилась, став серьёзной и кинематографичной. Я начал играть «Вершину». Медленный, тяжёлый, гипнотический перебор с мощными, взрывными акцентами на басовых струнах. Текст я снова переводил на ходу, бережно сохраняя суровую, гранитную метафорику Владимира Семёновича: «If a guy suddenly turns out to be Neither a friend nor a foe, but just... you see, If you can't tell right away if he's brave or hollow — Take him up to the mountains, let him follow...» Американская ментальность, взращённая на культах преодоления, историях о первопроходцах Дикого Запада и суровой мужской дружбе, впитала этот посыл на подкорковом уровне. Мужчины у веранды — крупные кливлендские боссы, банкиры и юристы — полностью прекратили свои разговоры об акциях. Они чинно подошли к кромке каменной террасы, держа в руках стаканы с виски, и заворожённо смотрели на двенадцатилетнего пацана, который выдавал энергетику хорошего стадионного концерта. Когда я дошёл до кульминационного припева, я вложил в голос всю глубину и хрипоту, на которую только было способно моё связочное устройство, заставляя струны звенеть на грани фола: «Only the mountains can beat the mountains' height, Those that you haven't yet conquered in the fight!..» Финальный аккорд долго, вибрирующе угасал в наступившей ночной тишине Солона. Несколько секунд никто не двигался. Слышно было только, как шкворчит жир на остывающем гриле. А затем первым захлопал мистер Анджело. Тяжёло, весомо, авторитетно. К нему тут же присоединился мой Батя, чьи глаза светились гордостью, а за ними — и вся остальная взрослая и подростковая аудитория. Хлоя смотрела на меня такими огромными, сияющими глазами, словно перед ней сидел как минимум молодой Курт Кобейн, чудом заглянувший к ним на барбекю. — Сынок, это было... потрясающе глубоко, — мистер Анджело подошёл ближе, уважительно качнув головой и протягивая мне тарелку с сочным, идеально прожаренным стейком. — Настоящая мужская музыка. Твой отец сказал, что эта песня об альпинистах, но я увидел в ней чистую философию любого большого бизнеса и преодоления трудностей. У тебя большой талант. — Спасибо, мистер Анджело. Для меня это большая честь, — я вежливо принял тарелку, от которой шёл умопомрачительный жар и аромат правильного американского маринада. Но останавливаться на достигнутом — пусть и безоговорочно великих Высоцком и Пушном — я категорически не желал. Мой внутренний взрослый стратег требовал закрепить тактический успех и нанести по этой респектабельной публике Огайо финальный, сокрушительный культурный удар. В своей зрелой, прошлой жизни я питал огромную, искреннюю слабость к творчеству шведской группы Sabaton — королей монументального, эпического пауэр-метала, воспевающего великие военные подвиги прошлых лет. И сейчас, глядя на этих солидных американских мужчин, среди которых наверняка были дети ветеранов или как минимум ярые фанаты военной истории, я решил выразить своё искреннее восхищение американскими моряками и лётчиками. Теми самыми парнями, которые летом сорок второго года в нечеловеческих условиях смогли намертво переломить хребет непобедимой доселе военной машины Японской Империи. Мой выбор пал на ураганный боевик — «Midway». Песню, целиком посвящённую ключевой, переломной точке войны на Тихом океане — битве за атолл Мидуэй. И, конечно же, невероятному мастерству, отваге и фантастической удаче экипажа легендарной «Большой Э» — авианосца США USS Enterprise (CV-6). Мой внутренний технический расчёт был абсолютно точен: «Это был чистокровный, идеальный психологический расчёт. В американской пригородной культуре любовь к военной истории Второй мировой и культовому авианосцу Enterprise сплавлена с поп-культурой намертво, на уровне ДНК. Ведь именно в честь этого великого корабля создатели великого сериала "Стар Трек" (Star Trek) назвали легендарный звездолёт Капитанов Кирка и Пикара! Я бью сразу по двум главным слабостям американских отцов — по их безупречному патриотизму и по их гиковской любви к культовой фантастике. Это будет не просто песня, это будет точечное попадание в целевую аудиторию». Я отставил тарелку со стейком на каменный бортик, снова перехватил гриф Yamaha и обратился напрямую к взрослому пулу гостей, стоявших у веранды: — Джентльмены! Следующая вещь перенесёт нас в жаркий июнь 1942 года. В точку, где решилась судьба свободного мира. Эта песня посвящается экипажу авианосца USS Enterprise — великой «Серой Леди», чьё имя позже навсегда улетит к звёздам вместе с капитанами Кирком и Пикаром. При упоминании «Стар Трека» и авианосца пара стаканов с виски в руках топ-менеджеров заметно дрогнула. Мистер Анджело удивлённо вскинул брови, а отец Хлои даже сделал шаг вперёд, жадно впитывая каждое моё слово. Я не стал скромничать и с первого же аккорда обрушил на струны всю мощь тяжёлого, маршевого, галопирующего ритма. Акустическая гитара взревела, имитируя плотную стену дисторшна шведских гитаристов. Я использовал агрессивный, жёсткий перкуссионный удар ладонью по деке, создавая полную иллюзию сдвоенной бас-бочки, бьющей прямо в грудную клетку слушателей. Голос, который я намеренно опустил до сурового, хриплого и чистого баритона Йоакима Бродена, полетел над бирюзовой гладью бассейна: «Send them to the slaughterhouse! Breaching their lines, Our forces are lead! Midway! Display their might, ordering carriers, admirals at war! We'll meet at Midway! To win the fight, tactics are crucial, naval war!..» Песня катила как бронепоезд. Это был чистый, концентрированный адреналин. В моём исполнении, где каждое английское слово чеканилось с яростью боевого марша, история оживала прямо на глазах. Куплеты повествовали о летящих в пике «Донтлессах», о горящих японских авианосцах и о беспримерном мужестве американских пилотов, шедших на верную смерть ради победы. Реакция подростков: Парни во главе с Мэттом полностью забыли про свою депрессию из-за «Адских Недель». Они повскакали со своих мест, начали синхронно трясти головами и вскидывать кулаки вверх в едином рок-порыве. Реакция отцов: Мужчины стояли как вкопанные. На их лицах уже не было снисходительных улыбок. Они смотрели на двенадцатилетнего пацана, который выдавал энергетику хорошего стадионного патриотического гимна, и в их глазах читалось глубочайшее, мужское уважение. Когда на финальном припеве я выдал мощное, протяжное вокальное пике, имитирующее гул пикирующего бомбардировщика, и резко оборвал финальный аккорд жёстким глушением струн, над бэкьярдом на секунду повисла гробовая, звенящая тишина. Слышно было только, как шумит фильтр бассейна. А затем... задний двор особняка Анджело буквально взорвался. Мужчины орали и аплодировали так, словно их любимая команда только что выиграла Супербоул. Мистер Анджело подлетел ко мне первым, его лицо горело искренним восторгом: — Чёрт меня дери, Алекс! Это... это было невероятно! «Мидуэй»! «Энтерпрайз»! Капитан Пикар! Сынок, да у меня мурашки по коже размером с кулак пошли! Где ты откопал эту вещь?! Это же готовый саундтрек для лучшего патриотического фильма Голливуда! — Это песня одного очень талантливого европейского проекта, мистер Анджело, — широко и уверенно улыбнулся я, аккуратно настраивая колок первой струны. — Я просто немного адаптировал её под нашу акустику. Поток восторженных комплиментов от кливлендских топ-менеджеров и окружных юристов потихоньку улёгся, но убирать инструмент в чехол я не спешил. Вечер стремительно катился к своему логическому финалу, сумерки окончательно поглотили бэкьярд, и в тишине пригородной ночи ярко зажглась неоновая бирюзовая подсветка бассейна. Именно в этот момент я решил завершить свой сегодняшний триумфальный бенефис одной чисто хулиганской, глубоко ироничной выходкой, истинный, сакральный смысл которой во всём этом благополучном штате Огайо буду понимать исключительно я один. Мой выбор пал на отечественный симфо-рок — проект «Джоконда» и их взрывную, театрально-мистическую вещь «Трикстер». Мой внутренний голос в этот момент резонно заметил: «А ведь если сбросить маски и посмотреть на ситуацию юридически трезво — кто я здесь такой? Я и есть тот самый канонический Трикстер. Абсолютное, чистокровное олицетворение скандинавского Локи, но исключительно в его доброй, созидательной ипостаси. Я — аномалия в пространственно-временном континууме. Я взламываю эту предсказуемую, стерильную реальность 2002 года, играючи нарушаю социальные маркеры, подсовываю консервативным американцам бизнес-модели из цифрового будущего, забираю за бесценок раритетные промышленные трайки у почтмейстеров. Я меняю правила игры на ходу, оставаясь при этом двенадцатилетним пацаном с гитарой. Это моя игра, мой театр, и роль пересмешника сидит на мне как влитая». Для американской публики, разумеется, зловещий и манящий колорит этой песни нужно было подать под соусом кабаре-рока или тёмного театрального мюзикла в духе прогрессивных бродвейских постановок. Я резко сменил манеру игры. Вместо тяжёлого металлического марша Sabaton, мои пальцы побежали по грифу, извлекая причудливый, ломаный, синкопированный рифф с элементами тёмного вальса и агрессивного фламенко. Гитара зазвучала ехидно, капризно и невероятно притягательно. Я запел, на лету адаптируя и переводя хлёсткую поэзию оригинала на английский язык, намеренно меняя вокальную подачу на манер лукавого, театрального Мефистофеля: «I am your Trickster, I am your clown, Turning your gravity upside down! Breaking the boundaries, shifting the paradigm, Playing with reality, frozen in time!..» Текст ложился на мою личную историю настолько безупречно, что по коже пробегали ментальные мурашки. Я пел и смотрел на Хлою, на Эмили, на обалдевшего баскетболиста Мэтту, на солидного мистера Анджело. Для них это было невероятно стильное, завораживающее шоу — мрачноватая, но безумно качающая европейская рок-новелла о шуте, который управляет королями. Они видели потрясающую актёрскую игру и чистую харизму. Но для меня это был манифест. Мой личный, закрытый прокурорский гамбит. «Look at my hands, is it magic or lie? I am the shadow that catches your eye! You think you are leading, you think you are smart — But I’ve already stolen the keys to your heart...» На финальном, взрывном аккорде я применил жёсткое кабаретное глушение, оставив в воздухе вибрировать только низкую шестую струну. Сумерки окончательно сменились глубокой, звёздной ночью Огайо. Подростки у бассейна сидели с открытыми ртами. Театральность и дикий, непривычный для здешних мест ритм «Трикстера» буквально загипнотизировали их. Миссис Анджело на веранде восхищённо прижала ладони к щекам: — О, Натали, твой мальчик... он же готовая звезда для бродвейских мюзиклов! Сколько в нём артистизма, какая экспрессия! Это просто невероятно! Батя у кромки террасы мягко улыбнулся в свои усы и сделал глоток виски. Он как никто другой чувствовал, что за этой «хулиганской выходкой» его сына скрывается нечто гораздо большее, чем просто подростковое желание порисоваться перед девчонками. Это был триумф воли. Сытая американская субурбия никогда не поймет надрывный бардовский бой на три аккорда. Но если перестроить классику в тяжёлый, агрессивный рок-н-ролльный рифф — перед первобытной энергией не устоят ни изнеженные подростки, ни крупные кливлендские боссы Я вежливо поклонился, аккуратно уложил инструмент в мягкие недра чехла и застегнул молнию. Мой грандиозный воскресный бенефис был завершён со стопроцентной, эталонной эффективностью. Я взял со стола тарелку с остывающим, но всё ещё божественным стейком и с наслаждением вонзил зубы в сочное мясо. Социальный комплаенс выполнен на высший балл. Рекомендации от Окружного почтмейстера Смита лежали у меня в кармане. Новейшее шасси для электротрайка стояло на моём драйввее. Контакт с лучшим механиком школы был обеспечен его собственным отцом. А весь элитный дистрикт Клаукроу уже вовсю перешептывался о феноменальном русском парне Алексе. Завтра на рассвете меня ждали Адские Недели на футбольном поле под дикий рёв тренера Бёрнса. Две недели спартанского пота, грязи и тренировок на износ. Но мой внутренний Трикстер лишь цинично ухмылялся этой грядущей перспективе. Империя Alex Apex Auto Care готовилась к своему первому официальному, сокрушительному выезду, и остановить этот оранжево-чёрный локомотив было уже невозможно.решительному выезду, и остановить этот оранжево-чёрный локомотив было уже невозможно