Пограничье

Обратная дорога показалась Нимриэль бесконечной. Снег продолжал медленно кружиться в воздухе, но ей казалось, что даже он застыл вместе со временем. Отряд двигался медленно, и каждый шаг лошадей глухо отзывался болью где-то глубоко внутри. Перед глазами вновь и вновь вспыхивали события последних часов: следы на снегу, неестественная тишина, свист стрел, крики и кровь. Она знала. Знала ещё тогда, когда услышала доклад разведчиков. Уже на ночном совете почувствовала, что что-то не сходится. Почему же всё закончилось именно так? Зачем она настояла на том, чтобы ехать вместе с отрядом? Ей казалось, что она сумеет вовремя заметить опасность, успеет изменить ход событий и исправит ошибку, если та действительно будет совершена. Но ничего не изменила. Теперь это понимание оказалось тяжелее любых ран. Взгляд невольно остановился на самодельных носилках впереди. Две длинные жерди, военный плащ и Эрейн — бледный, неподвижный, с закрытыми глазами. Когда-то, много лет назад, после той проклятой детской игры и неудачного падения она поклялась самой себе, что больше никогда не позволит ему пострадать из-за неё. Теперь перед ней вновь были белый снег, кровь и Эрейн. Только на этот раз всё оказалось неизмеримо страшнее. Образы погибших сменяли друг друга. Лица воинов, с которыми ещё вчера она разговаривала во дворе гарнизона, всплывали в памяти одно за другим, не позволяя отвлечься ни на мгновение. Она попыталась глубоко вдохнуть, потом ещё раз, но воздуха всё равно не хватало. Обычно лес успокаивал её. Она выросла среди речных эльфов и с детства чувствовала ту едва уловимую силу, которой было наполнено всё живое вокруг. Даже в самые тяжёлые дни стоило остановиться, сделать глубокий вдох — и природа словно возвращала ей душевное равновесие, наполняя внутренней силой. Сегодня лес молчал. Она впервые ощущала внутри лишь пустоту, будто всё, что долгие годы поддерживало её, осталось где-то позади, среди заснеженных деревьев. Когда впереди наконец показались стены гарнизона, окружающий мир начал терять чёткость. На башнях возвращающийся отряд заметили сразу — он был слишком малочисленным. Тревога распространилась по крепости быстрее любого приказа. Ворота распахнули ещё до их приближения, а навстречу уже бежали целители и воины, помогая снимать раненых с лошадей. Во внутреннем дворе привычный шум быстро превратился в сплошной гул. Чьи-то голоса, быстрые шаги, приказы, лязг оружия — всё смешалось в один непрерывный поток звуков. Нимриэль почти ничего не различала. Лица расплывались, слова теряли смысл, а воздуха снова стало мучительно не хватать. Именно тогда рядом появился Горделл. Он почти бегом пробирался через толпу, пока наконец не увидел её. Одного взгляда оказалось достаточно. Никогда прежде он не видел Нимриэль такой. — Осторожнее, — тихо произнёс он. Она попыталась ответить. Хотела сказать, что справится сама, что всё в порядке, но слова так и не сорвались с губ. Горделл молча помог ей спешиться. Она сделала несколько шагов, когда взгляд вновь наткнулся на носилки. Целители уже несли Эрейна к палатке. Ноги сами понесли её следом. Она почти не замечала людей вокруг. Для неё существовали только эти носилки и лежавший на них Эрейн. Горделл понял это сразу. Он быстро догнал её и осторожно, но уверенно встал перед ней. — Нет. Нимриэль даже не посмотрела на него. — Я должна… — Нет. На этот раз его голос прозвучал неожиданно твёрдо. Он осторожно взял её за плечи, заставляя остановиться. — Ему сейчас нужен целитель. А вам нужен отдых. Она всё ещё молчала. — Я пойду к нему, — уже тише сказал Горделл. — Позвольте мне позаботиться о нём… и о вас. Нимриэль наконец перевела на него взгляд. Слова доходили до неё будто сквозь густой туман. Она ничего не ответила, лишь едва заметно кивнула. Горделл осторожно развернул её в сторону жилых покоев. Нимриэль не сопротивлялась. Она медленно шла вперёд, почти не замечая дороги. Шум гарнизона постепенно оставался позади, но до неё он уже почти не доходил. Всё вокруг казалось далёким, нереальным, словно происходило не с ней. Она двигалась как в забытьи, механически переставляя ноги, и только боль, не отпускавшая ни на мгновение, напоминала, что этот день был настоящим.