В аду мы окажемся вместе

— Забавно, — хмыкнул Винсент, отбрасывая очередной пласт земли в сторону. — В тот вечер я ревновал тебя даже к самому себе. — Должен признать, вкус у тебя оказался безупречный, — заметил Аластор с той самой обворожительной улыбкой, от которой в пустой груди Уитмана всегда становилось теплее. Винсент задумался всего на секунду, а потом все же уточнил: — Ты сейчас… похвалил себя? — Нет. Тебя, — невозмутимо возразил Аластор, словно речь шла о чем-то совершенно очевидном. За воспоминаниями убийца медленно вышагивал туда-сюда по краю могилы, иногда заглядывая вниз и оценивая ее размер. На данный момент яма уже почти идеально подходила для двоих, но оставалось сделать еще несколько взмахов лопатой. И все же Аластор решил, что не только выбор Винсента заслуживает похвалы, но и его труды: — Отличная работа, дорогой. И что бы я делал без тебя… — Копал бы сам? — предположил Уитман. Он прекрасно знал, что Аластор и без него всегда безупречно справлялся с любыми трудностями. Того же мнения придерживалась и полиция, которой за долгие годы так и не удалось найти большую часть его жертв. Сам Винсент, впрочем, тоже никогда не испытывал потребности в сообщниках — собственные убийства он предпочитал доводить до конца в одиночку. Аластор окинул Винсента внимательным взглядом, а потом вдруг произнес то, чего тот совсем не ожидал услышать: — Именно твоя способность быть одновременно милым и колким не позволила мне убить тебя в тот день. — И, судя по всему, во все последующие тоже, — самодовольно заметил Винсент. Аластор не удержался и выразительно закатил глаза. — О, — протянул он, и на его губах заиграла загадочная улыбка. — Эта игра стоит свеч. И я никогда не прочь в нее сыграть. — Я бы сделал вид, что дрожу от страха, — отозвался Уитман с самым серьезным выражением лица, на которое был способен, стоя по пояс в сырой могиле посреди ночного леса рядом с серийным убийцей. — Но, как ты можешь заметить, малыш… — язвительный тон телеведущего вызвал у Аластора неконтролируемый смешок, — я тут немного занят.

***

Подняв бокал и рассмеявшись самым обаятельным смехом из своего арсенала, Аластор с удовлетворением отметил, что неприятное ощущение внутреннего разлада наконец исчезло. Разум вновь был холоден, а мысли — привычно ясны. Сегодня, впервые за все время их знакомства, именно он предложил Винсенту встретиться. До этого телеведущий неизменно проявлял инициативу сам. Эта маленькая перемена не значила ровным счетом ничего. Она была всего лишь самым удобным способом исправить ошибку, которой никогда не должно было случиться. Объективных причин для этого не существовало, и все же вот уже вторую неделю он, по совершенно необъяснимой причине, оставлял в живых человека, чье убийство давно и тщательно спланировал. Скрывая задумчивый взгляд за длинными ресницами, он наблюдал за Винсентом, который, как и всегда, с неизменным воодушевлением рассказывал о своем стремительном восхождении на телевидении. Сам Аластор лишь когда-то вскользь упомянул, что ведет популярную радиопрограмму, и больше к этой теме не возвращался. Напыщенность и самодовольство, с которыми Уитман всякий раз пытался впечатлить его своими успехами, вызывали у Аластора лишь снисходительную улыбку, умело скрытую за маской вежливого восхищения. Его совершенно не интересовали ни телевидение, ни свет софитов, ни рейтинги просмотров. Вместо этого мужчина пристально смотрел на улыбающегося Винсента, будто пытался найти в нем оправдание собственному бездействию. Он мог убить его вчера. Мог сделать это неделю назад. Мог покончить со всем еще в день их знакомства. Однако Винсент по-прежнему был жив. В первые дни после вечеринки Аластор убеждал себя, что всего лишь позволяет этой странной игре продолжаться немного дольше обычного. Он всегда безошибочно чувствовал момент, когда пора было опустить занавес. Но на этот раз, увлекшись собственной ролью, Аластор впервые упустил тот миг, когда перестал быть единственным, кто управлял этим представлением. Мужчина снова и снова смеялся над шутками Винсента, позволял ему прикасаться к себе, несмотря на то что чужие прикосновения всегда вызывали у него почти физическое отвращение. А затем появились едва заметные перемены, которым он поначалу не придал никакого значения. С холодным любопытством Аластор отмечал, что взгляд все чаще задерживается на широких плечах Винсента, мысли сами собой цепляются за безупречность его костюмов, а разноцветные глаза начинают невольно притягивать внимание всякий раз, когда встречаются с его собственными. Но если личные перемены Аластор поначалу наблюдал скорее с любопытством, чем с тревогой, то поведение самого Винсента заинтересовало его почти сразу. Этот необыкновенный в своей необъяснимой притягательности мужчина с первого дня знакомства даже не пытался скрывать своей заинтересованности в радиоведущем. И именно эта дерзкая откровенность не могла не заинтриговать даже такого хладнокровного убийцу, как Аластор, хотя сам он долго не желал этого признавать. Во взгляде Винсента не было ни банального восхищения, ни страсти, ни голого вожделения. Аластор, как прирожденный хищник, быстро распознал чувство, с которым на него смотрел этот человек. В разноцветных глазах Уитмана полыхал голод. Не животный, не плотский, а какой-то гораздо более опасный. Именно он отличал Винсента от всех остальных и так необъяснимо притягивал Аластора. Поначалу убийца убеждал себя, что просто хочет понять, почему человек, которому суждено было стать очередной жертвой, ведет себя так неправильно. Но спустя две недели Аластор уже не мог продолжать лгать даже самому себе. Винсент заставлял его испытывать странную смесь чувств, само существование которых он прежде попросту отрицал. Уитман выводил Аластора из привычного равновесия, не предпринимая для этого почти ничего: целовал ему руку при встрече, смотрел, как мечтатель смотрит на звезды. Вот только во взгляде Винсента не было надежды однажды дотянуться до своей звезды. В нем жила открытая, безрассудная уверенность, что она уже принадлежит ему. Эта нелепая самоуверенность казалась Аластору чертовски очаровательной. И, пожалуй, была первым, что вызвало в нем подобное чувство… если не считать распахнутых от ужаса глаз его бесчисленных жертв. И вот однажды, всего на одно короткое мгновение, Аластор позволил себе забыться. Он флиртовал с телеведущим уже не ради холодного расчета, не ради того, чтобы еще сильнее вскружить ему голову, а затем с наслаждением наблюдать, как любовь в разноцветных глазах медленно угасает вместе с жизнью. Нет, в тот миг он больше не играл. Сам того не желая, Аластор искренне наслаждался обществом Винсента, его острым умом, дерзкими шутками и тем необъяснимым чувством легкости, которое все чаще возникало рядом с этим человеком. Лишь когда встреча подошла к концу, а убийца вновь остался наедине с тишиной собственной изломанной души, он в полной мере осознал, что произошло этим вечером. Осознание пришло внезапно — холодное и беспощадное, словно удар лезвием. На лице Аластора не дрогнул ни единый мускул, когда он молча достал нож и без малейших колебаний полоснул острым лезвием по собственной ладони, будто только кровь была способна вернуть его рассудку утраченную ясность. Боль давно перестала существовать для него в привычном понимании и уже много лет не служила наказанием. И все же в ней оставалось нечто удивительно отрезвляющее. Она безжалостно отсекала все лишнее, возвращала мысли на свои места, напоминала, что действительно имеет значение, а что является лишь бессмысленной слабостью, которой не должно существовать в его жизни. Наблюдая, как густая кровь вытекает из глубокой пульсирующей раны, окрашивая руки в любимый алый цвет, Аластор спокойно прикрыл глаза и, будто вынося самому себе окончательный приговор, твердо произнес: — Хватит. Они стояли у барной стойки, когда Аластор незаметным движением придвинулся ближе. Его пальцы, словно случайно, легли на бокал Винсента ровно в тот момент, когда тот тоже к нему прикоснулся. Неожиданное касание вызвало у Уитмана секундное замешательство. Он замолчал, медленно опустив взгляд на свои пальцы, накрывшие пальцы Аластора, затянутые в белоснежную шелковую перчатку. — Прошу прощения, — извинился Аластор со смущенной улыбкой, с притворной неловкостью убирая руку. — Всё в порядке, — лучезарно улыбнулся Винсент, не заметив виртуозной игры Аластора. Он всё ещё ощущал на коже мягкость шёлка, но ему вдруг нестерпимо захотелось прикоснуться к обнажённой бронзовой коже мужчины. Почувствовать её нежность хотя бы на мгновение. Повинуясь внезапному порыву, Винсент поднял руку и лёгким, едва ощутимым движением смахнул со лба Аластора вьющуюся прядь волос. Тот удивлённо моргнул, но не отстранился, а рука Винсента зависла рядом с его лицом. Их взгляды столкнулись подобно стихийным бедствиям: разрушительный золотистый шторм и ледяное, всепоглощающее пламя. На короткое мгновение время словно остановилось, а весь мир вокруг перестал существовать. В очках Уитмана отражался блеск улыбки Аластора, а в янтарных глазах убийцы — безумие, полыхающее в глазах Винсента. Мужчина искренне считал человека напротив совершенным и никогда не пытался этого скрывать. О том же, что думал о нем сам Аластор, Уитману оставалось лишь гадать. — Аластор… — выдохнул Винсент, медленно опуская руку. Он отвел взгляд, впервые осознавая, насколько близко стоит человек, безвозвратно укравший его сердце. Несмотря на то, что именно Аластор стал инициатором их знакомства, позднее объяснив свое неожиданное приглашение на закрытую джазовую вечеринку всего лишь желанием познакомиться с известным телеведущим столь изысканным способом, его последующее поведение оставалось настолько противоречивым, что телеведущий так и не смог до конца поверить во взаимность своих чувств. Каждый раз, когда Уитман собирался наконец задать вопрос, способный изменить их отношения, его останавливал страх. Ведь безответная любовь была бы мучительна, но потерять Аластора навсегда — несравнимо страшнее. И все же в тот вечер Винсент вдруг почувствовал, что время наконец пришло. Однако, словно сама судьба решила над ним посмеяться, Аластор не дал ему произнести ни слова. Мужчина вдруг резко схватился за голову, его тонкие брови дрогнули, словно от внезапного недомогания. Он отвернулся и с поразительной естественностью человека, которому плохо, облокотился спиной на барную стойку. Винсент, как и ожидалось, мгновенно изменился в лице. Его намерение начать серьезный разговор сменилось беспокойством — именно этого и добивался убийца своим маленьким представлением. Уитман за секунду оказался напротив Аластора. Мягко накрыв ладонями его хрупкие предплечья с явным желанием оказать поддержку, Винсент взволнованно спросил: — Что с тобой? Аластор медленно поднял на него взгляд, а губы тронула виноватая улыбка, от которой сердце телеведущего пропустило удар. Когда же ладонь Аластора внезапно легла ему на щеку, мужчина и вовсе оцепенел, забыв, как дышать. Этот жест стал неожиданностью для них обоих, и все же Аластор позволил себе эту минутную слабость — последний раз прикоснуться к человеку, которого сам же неосмотрительно впустил слишком глубоко в свою жизнь. — Я в порядке, просто голова закружилась, — успокоил он Винсента, мягко погладив его щеку рукой в перчатке, призванной скрывать акт отречения Аластора от ненужных эмоций. — Давай пройдемся немного, — предложил он, убирая ладонь и оставляя безнадежно влюбленного Уитмана ощущать, как грудь рвется от тоски по его прикосновению. Такому простому и, казалось бы, незначительному, но для Винсента — сокрушительному. Сегодня я признаюсь ему, сегодня, — принял решение мужчина, и твердость его намерений сверкнула в глазах яркими вспышками. Он кивком согласился на предложение Аластора и, заплатив за напитки обоих, проводил его до выхода. Большая ладонь Винсента в качестве опоры лежала на спине Аластора, а тот принимал заботу телеведущего с невероятной учтивостью. Время пришло, — с ледяным спокойствием подумал Аластор, когда Винсент галантно открыл перед ним дверь.

***

Аластор, вопреки собственным привычкам и всем прежним фантазиям о смерти Винсента, вдруг понял, что не способен убить этого мужчину, глядя ему в глаза. Это стало последним подтверждением того, как безвозвратно рушится его привычный мир. Однако теперь Аластор уже не обращал внимания на трещины, расползающиеся по его безупречной маске. Приговор был вынесен. Оставалось лишь привести его в исполнение. Нож, спрятанный у бедра, приятно холодил кожу, возвращая мыслям привычную ясность. Этот холод нравился Аластору. Он напоминал, кем тот был на самом деле. Напоминал, что чувства — лишь досадная ошибка, которую можно исправить одним точным движением. Винсент что-то рассказывал с присущим ему воодушевлением, иногда смеялся, не подозревая, что человек, идущий рядом, уже выбрал место, где через несколько секунд его сердце должно перестать биться. Аластор почти не слышал его. Он молча отсчитывал шаги. Один… еще несколько… А теперь лишь мгновение и один быстрый, безупречно выверенный удар со спины — и всё будет кончено. За собственными мыслями Аластор не сразу заметил, что голос Уитмана стал тише, а шаг — медленнее. Он почти не слушал Винсента, лишь рассеянно улавливал интонации его непринужденных рассказов. И когда телеведущий вдруг остановился в нескольких шагах впереди, открывая ему спину, взгляд Аластора мгновенно изменился, а золотисто-карие глаза хищно сузились. Быстрее самой мысли он выхватил нож; лезвие бесшумно рассекло воздух, поднимаясь над плечом Винсента. Но именно в этот миг телеведущий тихо произнес: — Я думаю о тебе каждую секунду… И даже если ты не ответишь мне взаимностью, я никогда не прощу себе того, что не сделал этого… Аластор не услышал ни единого слова. Он был слишком занят тем, чтобы не слышать самого себя. Все его существо сжалось в одно-единственное движение. Еще мгновение — и человека, ставшего его самой страшной ошибкой, наконец не станет. Но именно тогда произошло невозможное — Винсент резко обернулся. Не увидев холодного блеска стали, зависшей между ними, он одним порывистым движением заключил Аластора в объятия и, словно боясь передумать, смял его неизменно улыбчивые губы отчаянным поцелуем. Все в один миг словно остановилось: лес замер, ветер стих, даже вечер словно перестал дышать, а холодный воздух, пахнущий сырой землей и болотной водой, утратил свой аромат. Аластор не слышал ни шелеста листвы, ни собственного дыхания. Все звуки исчезли, оставив лишь жар чужих губ, неожиданно коснувшихся его собственных. Он не ответил на поцелуй, но не потому, что не захотел, а оттого, что меньше всего на свете был готов к тому, что человек, которого он собирался убить, вместо последнего вздоха подарит ему первый поцелуй. Казалось, само время застыло на их губах, позволяя этому поцелую существовать чуть дольше, чем ему было отпущено. Мир словно задержал дыхание, сохранив лишь одно короткое мгновение, в котором Аластор еще не успел опустить нож, а Винсент — открыть глаза. Но вечность оказалась обманчиво короткой. Когда Уитман медленно отстранился, его взгляд невольно скользнул вниз… туда, где в вечерних сумерках холодно блеснуло занесенное над ним лезвие. Человеку, привыкшему мыслить как хищник, хватило всего одного удара сердца, чтобы понять происходящее. Истина мгновенно предстала перед ним во всей своей неотвратимой безжалостности. Однако Винсент не испытал ни ужаса, ни шока. Его накрыло лишь горькое, всепоглощающее разочарование. Ведь мгновение их первого поцелуя теперь было безнадежно испорчено. Ну нет… нет, Аластор… — с горечью подумал он. Сердце болезненно сжалось, но вовсе не от страха перед холодным лезвием, а от ужасной несправедливости. Неужели именно сейчас? Из всех возможных мгновений ты выбрал именно то, в котором я наконец решился сказать тебе правду… Умеешь же ты выбирать момент, сладкий… — мысленно сокрушался Винсент, чувствуя, как к горлу подкатывает горькое раздражение. Секунды превратились в мучительную вечность. Взгляд Уитмана медленно поднялся, вновь встречаясь с глазами Аластора. Пожалуй, в тот миг больнее всего ему было видеть вовсе не нож, а опустошающую пустоту в прекрасных глазах возлюбленного. Пространство словно натянулось до предела, рождая в безмолвии фантомный треск разбивающихся масок и тяжелый шелест опускающегося занавеса. Игра двух актеров закончилась именно здесь. Все это бесконечно долгое мгновение жизнь и смерть обоих мужчин разделяла лишь застывшая между ними холодная сталь. Но судьба уже сделала свой выбор — рука Аластора вновь пришла в движение. Винсент всегда отличался превосходной реакцией: стремительно отпрянув в сторону, он избежал серьезных последствий. Вместо груди лезвие распороло лишь рукав пиджака, оставив на плече глубокий порез. Глаза Аластора холодно сверкали в вечерних сумерках. Он двигался совершенно бесшумно, словно смертоносная тень, с выверенной точностью человека, сотни раз повторявшего одни и те же движения. Ловкость и доведенное до совершенства мастерство позволяли ему наносить один молниеносный удар за другим, но Винсент оказался неожиданно проворным. Лезвие раз за разом рассекало лишь воздух, неизменно проходя в считаных сантиметрах от цели. Несколько долгих секунд Уитман лишь уходил от атак, не пытаясь ни убежать, ни ответить. Его разум работал с поразительной ясностью. Он прекрасно понимал, что убеждать Аластора сейчас бессмысленно — тот уже сделал свой выбор. Вот только Винсент мыслил совсем не так, как любая другая жертва. А леопард был слишком увлечен охотой, чтобы заметить, когда добыча обнажила клыки в ответ. С каждым новым выпадом раздражение Уитмана лишь усиливалось. Да твою же мать, Аластор… Что ты, черт возьми, творишь?! Во взгляде Винсента читалась досада, будто происходящее было не покушением на убийство, а возмутительным недоразумением. Сам же Аластор оставался пугающе пуст. Его взгляд ничего не выражал. Словно перед Винсентом стоял не человек, а бездушная кукла, послушно исполняющая роль, которую для нее когда-то написала собственная природа. Когда рука Аластора вновь мелькнула перед самым лицом Уитмана, Винсент на мгновение увидел собственное отражение в холодной стали. Именно тогда что-то внутри него окончательно встало на свои места. Картина была настолько неправильной, что больше не укладывалась ни в одну из привычных ему реальностей. В следующее мгновение он перестал играть роль оскорбленной невинности. Пальцы Винсента молниеносно сомкнулись на запястье Аластора. Такое холодное, почти равнодушное бесстрашие оказалось неожиданностью даже для самого убийцы. В его стеклянных глазах впервые мелькнуло короткое недоумение. Аластор резко дернул рукой, пытаясь вырваться, но хватка Винсента оказалась по-настоящему железной. Несколько долгих минут ушло на ожесточенное противостояние. Галантный и заботливый Винсент исчез без следа, уступив место человеку, который привык выживать любой ценой. Одним мощным рывком он впечатал Аластора спиной в толстый ствол дерева. Мужчина болезненно поморщился: затылок с глухим ударом встретился с шершавой корой, и из рассеченной раны тут же потекла кровь, медленно окрашивая каштановые кудри в темно-алый цвет. Крепко удерживая запястье Аластора с ножом на безопасном расстоянии от себя, Винсент наконец посмотрел ему прямо в лицо. И даже сейчас во взгляде телеведущего не было ни ярости, ни холодного безразличия, с которым он сам расправлялся со своими жертвами. Несмотря ни на что, он продолжал смотреть на Аластора с той же болезненной нежностью, что и прежде. А его голос звучал почти нелепо спокойно — так, словно он пытался урезонить не серийного убийцу, а раскапризничавшегося ребенка. — Малыш… — устало выдохнул Винсент. — Я все понимаю, правда. Но давай просто пого… Аластор никогда не разделял любви к долгим разговорам. Стоило Винсенту лишь на долю секунды перестать двигаться, как колено убийцы с силой врезалось ему в низ живота. Воздух мгновенно выбило из легких, и слова оборвались, так и не сорвавшись с губ. Согнувшись от резкой боли, Уитман тяжело опустился на одно колено, беззвучно выругавшись про себя. Этого оказалось более чем достаточно. Резким движением Аластор выдернул руку, мгновенно перехватил нож в другую ладонь, скользнул вперед и без малейшего колебания повел лезвие в сторону печени Винсента. Но удар так и не достиг цели. Кулак Уитмана с такой силой впечатался Аластору под дых, что из его груди разом вышибло весь воздух. Пальцы непроизвольно разжались, позволяя ножу выскользнуть из ладони и с глухим стуком упасть на сырую землю. Аластор, не успевший сделать и вдоха, почувствовал, как в следующее мгновение сильная рука резко дернула его за ногу. Он инстинктивно рванулся, пытаясь удержать равновесие, но лишь сильнее потерял опору. Падение оказалось неудачным: колено с размаху налетело на торчащий из земли толстый древесный корень. Раздался сухой, неприятный хруст, и в следующую секунду ногу пронзила такая острая боль, словно в сустав одновременно вонзились тысячи раскаленных игл. Аластор приглушенно зарычал, оскалив зубы. Вцепившись пальцами в рыхлую землю, он попытался отползти назад, но безрезультатно. Пальцы Винсента сомкнулись на его лодыжке с такой силой, будто это были не человеческие пальцы, а железные кандалы. В приступе ярости Аластор резко перевернулся на бок. Увидев нависшего над собой Уитмана с безумной, хищной усмешкой на губах, он без колебаний ударил ногой прямо ему в лицо. Но в самый последний миг Винсент успел отвернуться. Каблук лишь слегка разминулся со скулой и с глухим хрустом врезался в ключицу. Лицо Уитмана болезненно исказилось. Он выпустил лодыжку Аластора, но лишь затем, чтобы в следующее мгновение навалиться на него сверху. — Перестань, малыш, — натянуто произнес Винсент, хватая мужчину за горло. Если бы не обстоятельства, в которых он отчаянно пытался не дать Аластору прикончить себя, его голос прозвучал бы почти поучительно, с легким оттенком осуждения. — Не вынуждай меня делать тебе больно! — От… отпусти… — прохрипел Аластор, судорожно вцепившись в запястье Уитмана и тщетно пытаясь разжать его стальную хватку на своем горле. Лицо мужчины побагровело от нехватки кислорода, а искалеченное колено разрывала мучительная боль. Он отчаянно пытался сбросить с себя Винсента, но тот оставался совершенно непоколебим. Тяжесть его тела вдавливала Аластора в землю, сильно сковывая движения. — Чтобы ты снова попытался убить меня? — тихо усмехнулся Винсент. Не дожидаясь ответа, он с пугающей нежностью посмотрел в покрасневшее лицо Аластора и почти ласково произнес: — Черта с два, душа моя. — А как же… извечная… готовность умереть… от руки любимого?.. — язвительно прохрипел Аластор. Несмотря на раздирающую легкие боль и яркие вспышки перед глазами, его губы по-прежнему были искажены пугающей улыбкой. — Подловил… — с самым несчастным видом протянул Винсент, словно действительно почувствовал себя уязвленным. — Подло тыкать людей в их собственное дерьмо, Аластор, — укоризненно заметил он. Его разноцветные глаза полыхнули двумя ледяными факелами. Невозможно было угадать, что творилось в голове телеведущего в тот кратчайший миг, когда он вдруг вновь поддался чувствам. Склонившись к самому лицу Аластора, Винсент тихо, но совершенно искренне произнес: — Умереть не от твоей руки, но за тебя — я готов, дорогой. — И снова прижался к его губам. Их очередной поцелуй оказался солоноватым от крови, горьким от боли и почти безумным в своей невозможности. И именно в тот миг, когда заветные губы впервые ответили ему, Винсент невольно ослабил хватку на горле Аластора. Но убийца только этого и ждал и с неожиданной силой впился зубами в нижнюю губу Уитмана. Пока тот приглушенно застонал от боли и попытался инстинктивно отпрянуть, испачканные кровью и грязью пальцы Аластора скользнули в карман брюк, нащупывая рукоять второго, складного ножа. Когда же Винсент наконец рывком отстранился, едва не разорвав себе губу в клочья, Аластор встретил его взгляд злорадной, окровавленной усмешкой. — Подло, говоришь? — хрипло усмехнулся он. — А что скажешь на это? В следующую секунду резкая, обжигающая боль пронзила бок Винсента…