Карамболь

С удивительным упрямством в Робби уживалось всё, что в лучший день вогнало бы Денниса в кому: болезненная самоуверенность, подкреплённая травмирующим опытом, лёгкие заигрывания без ясного умысла и вошедшие с недавних пор в привычку крики о помощи. Деннис знал его достаточно долго, чтобы не путать угрозы с подачками, выдавая желаемое за действительное. Со временем он даже приловчился читать между строк сладкие речи, когда утомленные его срывами друзья и коллеги начали требовать кровных обещаний. — Пациент упал с высоты пяти метров, — отрапортовал Лэнгдон, выложив сведения, выуженные у фельдшеров в приёмной, — политравма, множественные переломы рёбер, дыхание справа ослаблено. Таз нестабилен, чувствительность ниже пояса снижена. Подозрение на спинальную травму. — Стоило забраться повыше, — досадливо пробормотал Робби, будто ему и вправду было жаль, — ошибка новичка, что ж поделать. В первой травме на пару мучительных мгновений воцарилась оглушительная тишина. Деннис застыл, пока Фрэнк тактично не толкнул его в бок. Пальцы снова задвигались, закрепляя на пациенте последний электрод, и писк ожившего монитора поглотил красноречивую паузу. Два часа спустя они уже корпели в ординаторской над отчётностью с одинаково постными лицами. — Мы будем продолжать делать вид, что он просто неудачно шутит? — деловито поинтересовался Деннис, заполняя очередной бланк. Бумажная работа подчинялась простой закономерности: чем меньше оставалось на неё времени, тем охотнее она множилась. К концу итоговой недели, отмеченной третьим за месяц аварийным отключением больницы от сети, стопка ведомостей разрослась настолько, что разбирать её пришлось вдвоём. Размашистые пометки для администрации кочевали из карты в карту, постепенно теряя разборчивость и уже почти не выделяясь на фоне скачущего почерка Денниса: после двух утомительных часов компрессий руки всё ещё дрожали, уводя строки то вверх, то вниз. — А он когда-то шутил удачно? — риторически спросил Фрэнк, перегнулся через стол и утянул из-под носа Денниса бланк. Пробежав глазами по последней строке, он цокнул языком и отобрал его ручку. — «Гемопневмоторакс» пишется с одной «м», умник. Тебе лицензию авансом выдали? — Как тебе удаётся относиться к этому так спокойно? — Деннис размял кисть, наблюдая, как Фрэнк перечёркивает лишнюю букву. — Я один вижу, что с ним что-то не так? — Потому что я знаю его дольше. Ты даже не представляешь, что с ним творилось лет шесть назад. Пережил байкерскую фазу, переживёт и суицидальную. Деннис тихо хихикнул, позабавленный столь пренебрежительным тоном. Он не без удовольствия поймал себя на мысли, что напускное равнодушие Фрэнка его даже немного утешает. — Это когда он увлёкся мотоциклами и набил аж три татуировки? — Пять, — вполголоса уточнил Фрэнк, не отвлекаясь от записей. — Дай сюда. Он наклонился, зацепил носком ботинка перекладину под сиденьем и подтянул Денниса к себе. Тот проехал по линолеуму добрых полметра и остановился вплотную у его колен. Возражать не имело смысла: первый же росчерк из-под руки Лэнгдона вышел ровным и твёрдым, тогда как Деннис за последние пять минут успел разве что дважды перечеркнуть собственную фамилию. Он снял листы с бёдер Фрэнка, забросил на освободившееся место ногу и, откинувшись на скрипнувшую спинку, продолжил диктовать. Выходило немногим лучше, чем писать: особенно безнадёжные фрагменты Деннис разбирал с переменным успехом, то и дело сбивался, разминал дрожащие после компрессий кисти и вскоре снова отвлёкся: — Я насчитал только три, — задумчиво протянул он, — на запястьях и левом предплечье. — Потому что остальные он прячет, причём как раз те, что тебе бы понравились. Они с религиозным подтекстом. Странно, что твоё теологическое нутро не почуяло. Никакой высшей связи с епархией? Деннис покачал головой, не удержав короткий смешок. С церковными терминами Фрэнк обращался чудовищно. — Ладно, неважно. Вот здесь, — он обозначил место чуть ниже плеча, — по одной надписи на каждой руке. Под рукавами хирургички их не видно, так что ты и проморгал. — А ты оттуда про них знаешь? Фрэнк загадочно промолчал. Они успели обменяться парой многозначительных взглядов, прежде чем дверь ординаторской распахнулась. — Ты опять пьёшь из моей кружки, — подала голос Тринити, случайным образом придя на помощь. Фрэнк тут же повернулся к ней, сделал демонстративный глоток остывшего кофе и невинно улыбнулся. — Боишься, я от тебя что-нибудь подцеплю? — Ага, — она поправила съехавшую повязку на ладони, — вдруг тебе тоже начнут нравиться девушки. Из коридора донёсся рассерженный голос Даны. Слов было не разобрать, но интонации хватило: все трое почти одновременно скривились, мысленно посочувствовав тому, кому не повезло попасться ей под горячую руку. — О, кстати о прекрасном поле, — Лэнгдон протянул Трин чашку, и она невозмутимо отпила, не скривившись даже для вида, — ты вызвонила Гарсию? Я весь день её не видел. — Она в экстренной операционной. С утра ушла на лапаротомию, потом её перекинули в сосудистую. Если до вечера вспомнит о нашем жалком существовании, это уже будет чудом. Отойдя к кухонному уголку, она поочерёдно открыла два шкафчика, заглянула в пустую хлебницу и с досадой захлопнула дверцу. Следом щёлкнула клавиша чайника. — Как тебе удалось это выведать? — Деннис со стоном вытянул затёкшие руки над головой и сполз по спинке стула ещё ниже. — У них в отделении даже секретарши на людей набрасываются. — Я случайно наткнулась на Шарка в коридоре. Представь, скольких инфарктов мне это стоило. — Видимо, почуял запах крови, — Фрэнк кивнул на её перебинтованную руку. Тринити искренне рассмеялась. Удивительно, сколько времени им с Лэнгдоном понадобилось, чтобы перестать сопротивляться очевидному. Общего между ними оказалось слишком много, чтобы и дальше изображать взаимное недоумение. Спроси Денниса год назад, каковы шансы, что эти двое станут каждую субботу торчать в бильярде, он бы покрутил пальцем у виска и выписал направление на срочную психиатрическую консультацию. — Я так понимаю, вы задержитесь? — догадался Фрэнк, откладывая очередную наспех заполненную выписку. — Хотела бы я знать, — Тринити пожала плечами. — У нас бронь на сколько? На девять? — На полдесятого. — Фрэнк подхватил начавшую сползать ногу Денниса под коленом и вернул её повыше, заставив того отвлечься от бумаг. — Ден, пойдёшь с нами? — Да куда, смотри, — он вытянул перед собой дрожащие ладони, — я только после двух часов массажа сердца. — Нам всё равно нужны ещё двое, — сообщила Трин голосом, не терпящим возражений. — Уболтай кого-нибудь к вечеру. Желательно того, кто хоть раз держал кий. Кого-нибудь с интересными татуировками и ловкими руками, некстати подумал Деннис. Фрэнк покосился на него с подозрительной проницательностью и наигранно вздохнул. — Майкл раньше любил бильярд. И играет он чертовски хорошо. — Что там у него по расписанию сегодня? Суицид не запланирован? Они оглянулись на исчерченный фломастером график у поста. Смены, фамилии, номера смотровых, стрелки между травмой, операционным блоком и реанимацией, чужие замены, срочные вызовы. Кто-то уже успел стереть половину утренних пометок, размазав синий маркер по пластику мутными разводами. Сбоку, поверх всего этого служебного отчаяния, сиротливо отсвечивало ставочное табло — копия таблицы из кабинета охраны, уже почти полностью забитая бесчисленными проигрышами. — Бля, — Тринити цокнула языком, — плакала моя тридцатка. Лэнгдон, с тебя выпивка. Почему мы всё ещё позволяем Эбботу делать ставки? Он знает Робби дольше всех нас, это же просто нечестно. — Ну не скажи, — Фрэнк самодовольно улыбнулся, — мне от него недавно очень даже перепало. — А по деньгам как? — невинно уточнил Деннис. Тринити снова коротко хихикнула. Лэнгдон молча отвесил Деннису подзатыльник. Тот даже не посчитал нужным увернуться. Заслужил. Фрэнк сграбастал его за шею, прижал к себе и звучно поцеловал в макушку, окончательно лишив последних остатков достоинства. — Я имел в виду двадцать баксов, извращуга. Ох уж эти богословы, полны сюрпризов. В тихом омуте, да, Деннис? Не то слово. К неописуемому ужасу Денниса, Фрэнк был прав. Теологическое нутро определённо изнемогало от любопытства. Прошло не так много времени с тех пор, как он поднял Робби с пола импровизированного морга, зверушки со стен которого всё ещё преследовали его в кошмарах. Стоило закрыть глаза, и всё возвращалось как наяву: тела под тёмной плёнкой, цветастая педиатрия, в которую не вписывались ни мёртвые, ни бурые разводы на полу, ни Майкл, беспомощно застывший в углу по локоть в крови. Они говорили о случившемся всего раз, но Деннису хватило и этого, чтобы начать сводить себя с ума. Самообман был ему противен, но домыслы обладали подлой мягкостью: они не требовали доказательств, только согласия. Хотелось хотя бы на секунду допустить, что в той комнате они оба оказались уязвимы. Что Майкл позволил ему увидеть то, к чему обычно не подпускают свидетелей. Что это нелепое тепло в груди было не отголоском пережитого потрясения, а тем самым узнаванием душ из учебников по индийским религиям, где карма, прошлые жизни и прочая метафизика выглядели куда безопаснее, пока не касались лично его. Верить в это было мучительно приятно. Обманывать себя до истерического невроза, следуя по дороге из жёлтого кирпича и беспочвенных мечтаний. Удивительно, насколько порой реальность охотно подыгрывала его догадкам. Определённо что-то происходило. Он ведь не мог быть сумасшедшим.

Сказал безумец в сердце своём: нет Бога.

Но что, если Деннис ошибался не в надежде, а в её отрицании? Что, если всё было взаправду? Если тёплые взгляды, преследующие его затылок, были полны нежности, а не критической оценки? Если ладонь на шее, ненавязчиво скользнувшая вдоль цепочки, желала утешить, а не направить? Похвала резала слух, незаслуженное доверие висело дамокловым мечом, грозясь окончательно лишить его спасительных трактовок. Прикосновения оставляли невидимые глазу ожоги, а короткие фразы мгновенно привлекали внимание, даже если доносились едва ли не из соседней комнаты. Это не мешало работе вопреки всем законам жанра, но определенно не способствовало чему-либо другому. Деннис сторонился поспешных выводов, отдавая предпочтение простым и разумным вещам. Безмерно уважать авторитет своего начальника было разумно. Восхищаться профессиональными навыками — тоже. Заглядываться на широкую спину и воровато присматриваться к крепким рукам — уже не очень, но чёрт бы побрал Лэнгдона с его непрошеными впечатлениями о чужих татуировках, спрятанных ото всех под слоями медицинской формы. Теперь его любопытство окончательно вышло за рамки субординации, и впору было брать Робби на абордаж с вопросом в лоб.

***

Деннис давно смирился с тем, что рабочий день в больнице чаще всего состоит из мелких унижений. Страховые отказы, согласования, протоколы, которые спасали только отчётность, пациенты, вравшие хуже детей, и родственники, уверенные, что три прочитанные статьи дают им право спорить с реанимационной бригадой. Всё это раздражало, отнимало силы, портило настроение, но редко задевало всерьёз. За два года в отделении Деннис усвоил главное: правильный выбор не гарантирует ничего, кроме необходимости потом жить с его последствиями. Иногда выбирать приходилось между плохим и юридически приемлемым. Иногда между тем, что спасло бы тело, и тем, что человек заранее запретил с ним делать. Со смертью было хуже. Она всегда наступала слишком буднично. Не как событие, к которому хотя бы успеваешь подготовиться, а как короткая команда, после которой лишними становились все усилия, ещё секунду назад казавшиеся необходимыми. Потом Матео выключал звук монитора, Эмма убирала инструменты, а за стеклом оставались люди, которым нужно было объяснить то, что объяснению почти не поддавалось. В этот раз всё началось с цифр, которые ещё до появления каталки не обещали ничего хорошего. — Две минуты, — сообщила Дана, прижимая телефон плечом. — Мужчина, сорок восемь, ДТП, длительное извлечение. Давление шестьдесят на пальпации, тахикардия сто шестьдесят, спутанность. Живот жёсткий, таз нестабилен, по дороге дважды терял сознание. Робби кивнул и принялся командовать, даже не повысив голоса. Ужасные вводные, казалось, действовали на него почти успокаивающе: чем меньше оставалось времени, тем увереннее он звучал. — Травма один. Джавади, FAST. Самира, дыхательные пути. Лэнгдон, тазовый биндер и будь готов к компрессиям, если он решит умереть раньше, чем мы успеем с ним познакомиться. Уитакер, доступы и кровь на типирование. Мне нужны две рабочие линии, пока он ещё хоть как-то держит давление. — Люблю реалистичные цели, — отозвался Деннис. Каталка влетела в смотровую, ударила колесом о порог, и все разом сдвинулись ближе к стенам. — Что у нас? — спросил Робби, склонившись над пациентом. — Лобовое столкновение на трассе, водитель, был зажат в машине около сорока минут, — отрапортовала фельдшер, — сначала отвечал, потом поплыл. GCS тринадцать, по дороге падал до десяти. Кровь наружу минимальная, живот растёт. Дали литр кристаллоидов, TXA начали, кислород пятнадцать литров. — Обожаю таких, — протянул Лэнгдон, галантно пропуская Денниса перед собой, — заставляют меня почувствовать себя работником морга. Фрэнк в таких ситуациях оставался рациональным звеном и единственным, кто не боялся называть вещи своими именами. Присутствие Робби его больше не смущало, хвалёную уверенность в собственных силах он успел вернуть ещё в первые полгода после выписки из рехаба. — У тебя сегодня удивительно позитивный настрой, — с укором заметила Джавади и, сунув Деннису жгут с четырнадцатым калибром, склонилась к аппарату УЗИ. Деннис коротко кивнул и протиснулся к правой стороне каталки, слегка оттеснив Робби бедром. В другой ситуации тот наверняка оценил бы наглость, но сейчас только отступил на полшага, не прекращая пальпировать живот. Доступ скорой держался плохо: пластырь отходил от мокрой кожи, катетер стоял под неудобным углом, трубка натягивалась при каждом движении, раствор шёл с откровенным трудом. Деннис удержал его предплечье, чтобы линия окончательно не вылетела, и уже потянулся за новой иглой, когда пациент схватил его за руку. Липкие от крови пальцы скользнули по латексу перчатки, нашли тонкое запястье, пачкая ремешок часов. Деннис не привык отвлекаться на подобные мелочи, но что-то заставило его склониться ниже и прислушаться к почти неподвижным губам, к хриплому голосу, терявшемуся в общем шуме. Он не разобрал и пары слов. Возившаяся с аппаратом Самира переругивалась над ним с Фрэнком, который усердно лез ей под трубки, цепляя локтем кислородный шланг. Робби велел запускать массивное переливание и коротко рявкнул в сторону рации. Перла уже вывела Гарсию из операционной на громкую связь, так что её заунывный тон, пробивавшийся сквозь помехи, без особого энтузиазма подтверждал тот же вывод, к которому Лэнгдон пришёл ещё в коридоре. — Робинович, ты взрослый мальчик, — протянула она, — это не первая твоя смерть и не последняя. — Это твоё профессиональное заключение? — Скоро им станет, если вы не дадите мне всего семь чёртовых минут закончить с сосудистой. Деннис возмущённо переглянулся с Джавади и, не найдя поддержки, уже развернулся к пациенту, когда краем глаза поймал отражение в стекле: в холле стояли две женщины, неподвижные, с опущенными головами и сложенными у груди руками. Только спустя пару секунд он различил ребёнка у бедра одной из них. Тот жался боком к чужой кофте и сбивчиво складывал пальцы, торопясь повторить за взрослыми. Мысль пронзила Денниса с внезапностью предупредительного в голову. — Где пакет с вещами? — спросил он, протолкнувшись мимо Самиры, занятой дыхательными путями. — Вот, держите, доктор, — фельдшер протянула пластиковый зиплок, — передали с ним. Пакет был влажным и помятым, с тёмными разводами грязи вдоль шва. Деннис высыпал на металлический лоток бумажник, связку ключей, телефон с разбитым экраном и заламинированную карточку, прилипшую к внутреннему карману. Подцепив двумя пальцами пластик, он пробежал глазами по первой строке и поднял взгляд: это оказалось тем, что ему меньше всего хотелось найти. — Робби, — позвал он. — Что? — Отказ от переливания крови и основных компонентов. Перла замерла у двери, всё ещё держа трубку у уха. На несколько долгих секунд привычный шум травмы оборвался. Майкл подошёл к Деннису, заглянул в карточку через его плечо и беззвучно выругался. Затем проверил подпись, дату и остальные данные, хотя ошибки быть не могло. — Он в сознании? — На грани, — ответила Самира, не отрываясь от экрана, — но ещё здесь. Робби коротко кивнул Фрэнку, и тот уступил место у изголовья. Голос он удерживал ровным с таким усилием, что Денниса почему-то передёрнуло сильнее, чем от всех цифр на мониторе. — Сэр, меня зовут доктор Робинович. Вы понимаете, где находитесь? Мужчина медленно моргнул. — Вы отказываетесь от крови? Губы снова дрогнули, сухие и почти неподвижные. Деннис невольно взглянул на своё запястье, провел пальцем по тёмному следу у ремешка часов. — Да. — Вы понимаете, что без неё можете умереть? — Да. Робби выпрямился с видимым усилием. Перед тем, как снова заговорить, его плечи заметно просели. — Кровь отменить, — вздохнул он, — Перла, отметь отказ в карте. Гарсии сказать, что везём без компонентов крови, если она нас вообще дождётся. Джавади, допустимые альтернативы. TXA продолжаем, кальций, греть, давление держим чем можем. Из коридора донёсся голос Даны: — Лэнгдон, вторая травма. Ножевое в грудь, давление падает, дыхание слева почти не слышно. — Разумеется, — сказал Фрэнк и с щелчком стянул перчатки, — а я боялся, что сегодня придётся пить без повода. Он уже развернулся к выходу, мимоходом сжав Деннису плечо, но у самого порога всё-таки задержался и бросил взгляд на показатели: — Он без крови не доедет до лифта. — Я услышал. — Майкл. — Я сказал, что услышал. Фрэнк оказался прав, как и всегда, назло всем окружающим, сомневающимся и понадеявшимся, кто ещё не свыкся с цинизмом, подкатывающим к горлу тошнотой всякий раз, когда дело принимало скверный оборот. Перла сообщила, что семья погибшего требует пастора. Того самого, который сейчас отпевает кого-то в соседнем отделении. После пары секунд скорбного молчания, Робби поблагодарил всех за работу, снял окровавленный халат, и с силой вдавил пятки ладоней в глаза, пока под веками не разошлись огненные круги. — Я могу, — вызвалась Самира, сочувственно поджав губы, — кто-то должен с ними поговорить. — Не нужно, — Робби взял её за плечи и аккуратно, но настойчиво развернул к ординаторской, — твоя смена кончается через полчаса, и ты сегодня отлично держалась. — Мне несложно остаться, ты же знаешь. — Знаю. Поэтому и не хочу этого. Пожалей себя и иди отдыхай. Завтра ты будешь мне нужна такой же собранной, как сегодня. Идёт? Самира кивнула и ласково коснулась его руки. Чего только ей стоило добиться от него уважительного отношения ещё год назад, когда тот срывался за каждую оплошность, не стоившую отдельного внимания. Наблюдать за ними сейчас было просто трогательно. А вот смотреть на бессильные попытки Майкла утешить семью погибшего, вполголоса оплакивавшую потерю близкого, было уже абсолютно мучительно. «Десять минут», — задал себе установку Деннис, рассматривая их через стекло палаты. Ещё десять минут, и он плюнет на остатки собственного достоинства, выйдет в коридор и попробует спасти ситуацию, выдумывая слова поддержки на ходу. Деннис продержался пять. Выскользнув из травмы, он услышал обрывок разговора и тут же замер. Ситуация оказалась хуже, чем он успел предположить. — …он не заслужил смерти. Наша религия не позволяет переливания, но что я за мать, если позволила ему умереть? — При всём уважении, это был его выбор. Вы не несете за него ответственность. — Но вы бы могли спасти его, ведь так? — Мы не знаем этого наверняка. Мальчик, всё это время молча державшийся за подол её юбки, вдруг потянул мать за рукав и серьёзно посмотрел ей в глаза: — Мам, мы его предали, да? В воздухе повисла тяжёлая пауза. У Робби находилась подходящая реплика почти для любой ситуации: сухое наставление, непристойная шутка, заведомо невыполнимое обещание, двусмысленный намёк, гневная отповедь или пространное объяснение, но впервые за долгое время из всех этих десятков тысяч слов он не мог выбрать несколько нужных. Он глубоко вздохнул и на мгновение прикрыл глаза, подавив импульсивное желание покончить с собой. В один чудесный день эта работа его окончательно добьёт. — Знаете, я не имею права говорить за Бога, — вдруг подал голос Деннис, обращая всё внимание на себя. Убедившись, что его слушают, он присел на корточки перед мальчиком и слабо улыбнулся ему, пытаясь приободрить, — но я знаю, что вы были рядом с ним до конца. Вы ведь не бросили его одного, не спорили над его телом, не пытались отступить от его веры в последнюю минуту, когда он уже не мог сам за неё держаться. Слова шли легко. Он говорил от сердца, не кривя душой и без привычной попытки спрятаться за осторожными формулировками. Спокойный голос внушал доверие, а чужая искренность обезоруживала, и Деннис не сразу заметил, как поменялись лица женщин, внимательно наблюдавших за ним. — Иногда любовь выглядит именно так, — продолжил он, поднявшись на ноги, — не как спасение любой ценой, а как верность тому, кем человек был при жизни. И вы с этим справились. И вдруг что-то щёлкнуло. Что-то необъяснимо поменялось, выбило его из колеи настолько, что начала кружиться голова. Деннис так и не понял, что послужило причиной. С какой минуты пошёл отсчёт, почему он вдруг прирос к месту и с внезапной ясностью осознал, зачем олени остаются на дороге в свете фар, послушно ожидая, пока в них на полной скорости врежутся две тонны металла.

Укрепите ослабевшие руки и утвердите колени дрожащие.

Возможно, он впервые произнёс вслух фразу, которую сам не мог вынести. Он знал, как помочь принять чужую смерть через выбор и страшное право остаться при своём, но не знал, что делать со своей собственной верностью человеку, которого всё время пытался назвать начальником, авторитетом, клиническим интересом, чем угодно, только не тем, во что всё это превращалось. Возможно, он сам хотел спасти Майкла от боли, добраться до того, что тот прятал, понять, удержать рядом, прочитать до конца. Но правильный ответ, который он только что дал чужим людям, прозвучал на удивление отрезвляющее. Возможно, дело было в женщине, которая благодарно склонила перед ним голову и ухватила его за руку ровно так же, как это сделал её покойный сын всего несколько минут назад. Возможно, это разом нахлынули воспоминания о церковной практике, когда беспомощность перед людьми, молящими о милосердии, сводила его с ума. Деннис ещё долго вспоминал этот сорт отчаяния, когда собственные слова возвращались бумерангом и пробивали позвоночник, а благое намерение сидело на шее как удавка. Возможно, Деннис тоже когда-то выбрал себя против семьи и всего, что должно было удержать его на прежнем месте. Он жил с ощущением, что предал ожидания, Бога, родителей. И теперь стоял перед людьми, которые приняли страшное решение из верности тому, от чего не смогли отступить, а результатом всё равно стала смерть. В конце концов, возможно, он просто устал. В это хотелось искренне верить, хоть он не мог даже пошевелиться, чтобы немного отступить назад и прийти в себя. Когда назойливая пелена, застилавшая ему глаза, рассеялась, семьи уже не было. Их горе ещё секунду назад занимало весь коридор, а теперь на том же месте санитар протискивал тележку с кислородными баллонами и просил освободить проход. Привычная суета накрыла Денниса оглушающей волной: Дана что-то диктовала в рацию, в соседней палате требовали набор для торакотомии, на посту надрывался телефон. Из-за угла вынесли пластиковый бокс с использованными инструментами; проходившая мимо медсестра задела плечом стойку с пакетами физраствора, и та противно звякнула металлом о стену. — Деннис, — знакомый голос прозвучал совсем близко. Он опустил взгляд и только тогда понял, что всё ещё в перчатках. Пальцы были сжаты так крепко, что тонкий материал пошёл складками, порвался у запястья и мерзко тянул кожу изнутри. Он мог бы простоять так ещё минуту. Или десять. Мир сузился до окровавленных кулаков и глухого стука в висках, пока рядом не оказался Майкл. Всё лишнее сразу осталось за его плечом: открытые двери, вспышка лампы, быстрые шаги, требовательные голоса. Он взял Денниса за запястье, поддел край перчатки, и резким движением снял одну, а следом и вторую. Жест вышел деловым, почти грубым, но затем та же рука легла ему на шею, тёплая и тяжёлая, и Деннис наконец смог облегчённо выдохнуть. — Иди подыши, — сказал он тише, почти ему на ухо, и подтолкнул к служебной двери, — я прикрою. Майкл ещё долго сверлил взглядом его удаляющуюся спину, зацепив пальцами цепочку у выреза хирургички. И Деннис почувствовал это острее, чем запах крови, въевшийся в него с ног до головы.

***

— Мне стоит сказать, что это медленно тебя убивает? Деннис подскочил на ровном месте и едва не выронил сигарету из пальцев. Робби, разумеется, выбрал лучшее время, чтобы выдернуть его из мыслей. — Всё в порядке, я никуда не тороплюсь, — привычно отмахнулся он и улыбнулся краем рта, заметив, как Робби хмыкнул, — ты не куришь? — Десять раз бросал, — Робби устало прислонился плечом к стене рядом, — но меня окружают одни курильщики. То Джек, то Дана. Теперь и ты туда же. Мой лучший студент, надо же. Я, должно быть, проклят. — Студент уже на грани раскаяния. — Сомневаюсь. И правильно. Если Деннис и раскаивался, то совсем по другому поводу. Он поёжился от затяжного порыва ветра и проводил взглядом отбывающих фельдшеров. Те кивнули Робби, виновато стрельнули глазами в сторону его мотоцикла, торопливо закатили в салон пару пустых каталок и забрались следом. Последняя машина скорой покинула парковку, оставив их наедине с подкрадывающейся грозой. — Деннис, я могу задать тебе личный вопрос? Вот и всё. Сердце подскочило к горлу. Его наконец поймали с поличным; сейчас ткнут носом в вопиющую некомпетентность и, помявшись, объяснят то, что он и сам прекрасно знал: правила субординации существуют не для красоты. Он стыдливо кивнёт, уставится в асфальт и чистосердечно заверит, что больше такого не повторится. Деннис готов был заплатить эту цену, если десять минут унижения на продуваемой всеми ветрами курилке наконец приведут его в чувство и выбьют из головы все воздушные замки, выстроенные вокруг двусмысленности чужих касаний. Повернувшись к Робби, он вдруг вспомнил отца и старую мудрость, которую так и не сумел вычеркнуть из памяти: «Раненую лошадь пристреливают. Чтобы не мучилась».Одиннадцать лет спустя Деннис впервые счёл это милосердием. Они коротко переглянулись, и Робби, приняв молчание за разрешение, задумчиво прикусил щёку. — Почему ты всё-таки решил стать врачом? Деннис почувствовал, как сжался, будто от замаха по широкой дуге перед самым ударом. Но ничего подобного, разумеется, так и не последовало. Он удивлённо моргнул, затем ещё раз и недоверчиво прищурился. Ожидание, разогнавшееся до катастрофы, врезалось в искреннее, почти приличное любопытство. — И это твой личный вопрос? Робби обезоруживающе поднял перед собой ладони, словно тут действительно вышло некоторое недоразумение. — Ладно, должен признать, это прозвучало драматичнее, чем я планировал, — не сдержавшись, он хмыкнул. — Но я уже пожалел, что не спросил что-нибудь провокационнее. Дашь вторую попытку? — Господи, нет. Ни за что на свете. — Неужто ответ настолько страшный? Над служебным входом с сухим щелчком загорелась лампа. Небо между корпусами успело потемнеть, хотя дождя ещё не было. Ему не нравился этот тон. Слишком лёгкий, чтобы принять его за игривость, и всё же только полный дурак счёл бы его безобидным. Тугой узел стянул Деннису рёбра так, что вспотели ладони. Собственные фантазии довели его до того, что он потерял связь с действительностью и начал сомневаться даже в воспоминаниях. К четвёртому или пятому пересказу в голове они обросли такими невероятными подробностями, что уже почти не имели отношения к случившемуся. Так ли часто Майкл его касался? Действительно ли выделял на фоне остальных? Намекал на что-то? Сам выписал Деннису рекомендации или Джек выпросил? Почему Денниса преследуют эти взгляды? Преследуют ли? Он был готов получить один чёткий отказ и жить дальше. Это хотя бы было честно. От того, какие извращения Робби проворачивал с его нервной системой, Денниса уже мутило. Это было слишком. Он ведь ничего не мог с собой поделать. Задняя часть шеи всё ещё пылала огнём, хотя его трясло от пронизывающего сентябрьского ветра. С самого начала проще было не замечать происходящего, чем пытаться разложить его на причины и следствия, но точка кипения расставила всё по местам, и вся эта шаткая конструкция, неделями обраставшая контекстами, наконец рухнула на Денниса всей накопленной тяжестью. В конце концов, в эту игру могут играть двое. Так почему бы ему тоже не начать действовать? — Ответ нормальный, но… — Деннис деловито пошевелил пальцами в воздухе, некоторое время разыгрывая серьёзный мыслительный процесс, а затем колко подмигнул, — бесплатным он не будет. Робби на мгновение замер. Наконец, определившись с реакцией, он лаконично поднял брови. Взгляд у него был странный: внимательный и опасливый, будто он не мог позволить себе радость, промелькнувшую в глазах. Так смотрят на первую искру надежды после череды затянувшихся неудач, но никак не на человека, с которым вас мало что связывает, кроме работы и взаимного уважения к профессиональным качествам. Робби смотрел на него так, словно удостоверился в самых страшных и маловероятных догадках, которые успел кропотливо выстроить за два года пристального наблюдения. Деннис мог поклясться, что услышал щелчок, с которым на место встал недостающий пазл. — Ты торгуешься со мной, Уитакер? «Господи, — в панике подумал Деннис, — он определённо флиртовал». — Беру компенсацию за моральную подготовку, — быстро сообразил он. — Откровенность за откровенность. — Яхве, я убью Джека, — Робби со смешком сжал пальцами переносицу, — у кого ещё ты мог набраться такой наглости? Мне теперь даже страшно представить, чем ты решишь уравнять счёт. Деннис поднял на Робби задумчивый взгляд. Тот стоял рядом, сложив руки на груди, и Деннис бессознательно отметил вены на его предплечьях, открытых из-за закатанных рукавов. Твою мать, подумал он про себя, сосредоточься. — Покажешь татуировки, — выпалил он, прежде чем успел передумать. Робби уже открыл рот, чтобы его осадить, но, поймав себя на какой-то мысли, повернул голову, чуть наклонился вбок и понятливо хмыкнул. — Ах, вот оно что. Так ты поэтому постоянно смотрел на мои руки? Да ёб твою мать. Как заметить свою экзистенциальную катастрофу в преддверии трёх месяцев отпуска — так мимо кассы. Как ткнуть Денниса носом в самый позорный вывод — пожалуйста, аж перерыв на десять минут и перекур ещё на пять сверху.

Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадёжен для Царствия Божия.

Деннис не был уверен, что Господь имел в виду именно сомнительную сделку с начальником на тему его татуировок, но раз уж взялся, следовало идти до конца. — Я не постоянно смотрел на твои руки, — неубедительно соврал он. — Нет? — Периодически. В рамках клинического интереса. — К татуировкам? — К дерматологическим особенностям. Майкл одарил его прищуренным взглядом, давая понять, что паясничество не осталось без внимания, но ничего не сказал. — Ладно, — Деннис выдохнул дым в сторону, окончательно капитулируя, — я вырос на ферме. Семья большая и, разумеется, глубоко религиозная. Молились мы постоянно: перед едой, после еды, перед дорогой, после дороги и так далее. Если кто-то проснулся слишком поздно, он получал сокращённый курс за всё пропущенное. — Я был одним из этих счастливчиков, — признался Робби и с преувеличенным страданием закатил глаза. — Читал Моде ани каждое утро. Моя бабушка начинала день так, будто Бог сидел у неё на кухне и ждал отчёта. — Бог всегда сидит на кухне, — с готовностью подхватил Деннис. Короткий смешок Робби только подзадорил его, — у нас картофельное пюре начиналось с благодарности за урожай, заканчивалось просьбой спасти чью-нибудь душу, а посередине мать успевала вспомнить миссионеров в Гватемале. — Куда же без них. А как насчёт коротенького благословения перед дорогой? — Каждый раз. — Тфилат-ха-дерех. — Ну разумеется. У нас без названия, но с тем же содержанием. — Деннис сложил ладони, прикрыл глаза и в точности воспроизвёл материнскую интонацию: — Господи, сохрани нас от аварии, оленей, плохой погоды, встречных грузовиков и папиного характера. С тлеющей сигаретой, зажатой между пальцами, жест вышел почти издевательским, но одобрительный кивок Робби того стоил. — У моей бабушки была отдельная интонация для автобусов. Деннис неожиданно для самого себя рассмеялся, искренне и звонко. Удивительно, сколько общих мнений и спорных взглядов они делили. Деннис с некоторой драматичностью привык в первую очередь подчеркивать их различия. Те всегда казались вопиющими на фоне сложившихся обстоятельств, а сейчас будто разом лишились всей своей угрожающей силы. — Я серьёзно, — невозмутимо продолжил Робби, — она удивительная женщина. Строгая, конечно, но действительно хотела, чтобы я вырос достойным человеком. Правда, что именно считать достойным, определяла тоже она. — Меня тоже просто поставили перед фактом и ждали, что я буду за это благодарен. Одним из многочисленных преимуществ сельской жизни было взросление, пронёсшееся галопом. Деннис рано узнал цену деньгам. Стоило проявить беспечность, и старшие братья припахивали его к изнурительной работе в поле. Поначалу он соглашался по доброй воле, а потом молил Бога разделить тяжёлую ношу, сдавливающую грудь тисками. Ни вдохнуть, ни выдохнуть: труд выматывал его так, что всякие дрянные мысли о побеге из круговорота нескончаемых забот и обязанностей пресекались на корню. Ухватиться за единственную протянутую руку оказалось чем-то из разряда ироничных неизбежностей. Разумеется, её владелец давно разжился стигматами. Деннис затянулся и выжидающе посмотрел на Робби. Тот не ответил сразу, обдумывая услышанное, и наконец медленно кивнул: — Пасторство? — Пасторство, — подтвердил Деннис, — служение, семинария, праведная жизнь, все дела. Для семьи это выглядело естественным продолжением. — А для тебя? Деннис усмехнулся. Он не хотел отвечать, но, столкнувшись с требовательным взглядом, понял, что смолчать не получится. — Я долго делал вид, что тоже так думаю. Ветер на секунду стих, и где-то в глубине здания глухо хлопнула тяжёлая дверь. До поры всё это казалось смешным, пока Денниса не настигло озарение, стоившее ему последних нервных клеток: раньше никто не задавал ему этого вопроса. Были воспитательные беседы, жалостливые взгляды, безучастные разговоры без толка и резона; его выслушивали, поправляли, наставляли, но услышать не пытались. Он не мог даже надеяться, что окружающие попробуют его понять, но всё равно цеплялся за глупую уверенность: обязательно найдётся кто-то, кому на него не плевать. Так и случилось. Он искренне любил Тринити, как можно любить кровную сестру, раздающую тумаки по поводу и без. Удивительно быстро привязался к Лэнгдону и однажды вечером обнаружил, что действительно по нему скучает. Обожал ходить в караоке с Мел и вечно напрашивался в гости к Джавади — смотреть скандальные телешоу и обсуждать их вместе. Разочарование настигло позже, когда Деннис обзавёлся друзьями и понял: ни семья, ни коллеги, ни близкие, ни симпатия, ни доверие, ни уютные вечера и пятничные посиделки в барах здесь ни при чём. Дело было не в людях. Дело было в человеке. В одном конкретном, удивительном человеке, перед которым он вывернул душу почти против собственной воли. Деннис впервые говорил с тем, кто действительно слышал, и стоило начать, как слова цеплялись одно за другое, вытаскивая наружу всё остальное; остановиться он уже не мог. — Потом я понял, что мне больше подходит работа, где результат можно увидеть до Страшного суда. Сделал — стало лучше, не сделал — хуже. Без промежуточных лекций о смирении. На ферме этого добра хватает, ну, знаешь, животные, травмы, роды, инфекции разные. Любовь к заумным формулировкам проходит довольно быстро. Если промедлил, потом разгребаешь последствия. Так-то красивыми словами там никого не спасёшь. — И ты выбрал медицину. Прямо так? Перешёл без подготовки? — Сдал всё, что требовалось, добрал недостающие кредиты, подал документы. Я не скажу, что это было легко, но впервые за долгое время хотя бы понимал, ради чего надрываюсь. Робби на мгновение замолчал, внимательно посмотрел на него и медленно кивнул. Он выглядел впечатлённым. — Это серьёзный шаг. — Спасибо, я тоже так всем говорил. — И как, семья оценила? Деннис усмехнулся. — Семья расстроилась ещё на этапе кризиса веры. А когда узнала, что я гей, окончательно решила больше не финансировать мою образовательную деградацию. Так что я довольно быстро научился обходиться без их благословения. У Денниса ушло несколько секунд, чтобы осознать собственный просчёт, и он успел разве что бросить вслух короткое «блять», прежде чем закрыть рот. — Господи, — поражённо выдохнул он, — я только что признался тебе, что гей. Лучше бы твоим татуировкам быть охуенно компрометирующими. В тёмных окнах корпуса на секунду отразилась далёкая молния. Он был готов к любой реакции, начиная с неловкого молчания, которое преследовало бы их при каждой неизбежной встрече до конца его ординатуры, и заканчивая жалостливым взглядом — той настороженной брезгливостью, с которой Робби впредь воспринимал бы каждое его слово, каждый жест. Но Робби не выказал и тени пренебрежения. Он дважды растерянно моргнул, будто не вполне понимая, как оказался в этой ситуации, а затем вдруг чему-то ухмыльнулся. — Сомневаюсь, что побью такую карту, но попробовать стоит, — он стянул с себя кофту и мимоходом протянул её Деннису, даже не глядя в его сторону, — держи. Тебя трясёт. Похоже, из всего сказанного Робби счёл достойной внимания только дрожь в его руках. Ни расспросов, ни попытки подобрать правильные слова, ни малейшего намёка на то, что признание хоть что-то изменило. Деннис молча натянул кофту поверх хирургички. Та оказалась тёплой, немного великоватой и пахла стиральным порошком и чем-то неуловимо знакомым. Он потянул манжеты ниже и наконец смог нормально выдохнуть. Робби тем временем закатал один рукав формы. Чуть ниже плеча проступила короткая чёрная надпись — ровная строка узких прописных букв с острыми засечками. Достаточно крупная, чтобы прочесть без труда, но расположенная слишком высоко для случайного взгляда — ровно там, где Лэнгдон и говорил.

Memento mori.

Деннис невольно хмыкнул. — А ты из забывчивых, да? — Вечно из головы вылетает, — легко согласился Робби. Деннис ожидал чего-то подобного: безобидного и понятного, мало что значащего для лишней пары глаз, которой позволили увидеть и оценить. Никто бы не воспринял эту надпись всерьёз, не стал бы искать в ней признание и требовать объяснений, а тем более не полез бы с таким высказыванием спорить. Деннис перевёл взгляд на другую руку. Робби заметил это и, не дожидаясь вопроса, закатал второй рукав. Надпись располагалась на том же месте и была выполнена тем же шрифтом, словно обе составляли части одной фразы.

Amor fati.

Это уже интереснее. С тонким оттенком боли и внутреннего выбора между тем, что хотелось помнить, и тем, о чём хотелось забыть. Жизнь и смерть редко шли рука об руку, вынуждая искать компромиссы там, где их и быть не могло. Постоянно напоминать себе об этом было жестоко. Погружённый в свои мысли, Деннис сам не заметил, как поднял руку и потянулся к татуировке. Спохватившись в последний момент, он резко отдёрнул пальцы и смущённо замер. — Какой кошмар, — вынес он вердикт, — это же почти самоистязание. — Ага, значит, предыдущая тебя совершенно не смутила. Деннис пожал плечами. В чужой кофте даже это движение казалось уютным. — Помнить о смерти проще, чем любить то, что она оставляет после себя. Тебе так не кажется? Робби медленно поднял взгляд. Что-то в его лице смягчилось, и Деннис впервые увидел в нём надежду — ещё робкую, почти недоверчивую, но уже слишком явную, чтобы принять её за обычную благодарность. — Сегодня ты сказал его семье, что любовь иногда выражается в верности тому, кем человек был. — Я просто был честен. Я сам до сих пор так думаю. Вера ведь редко бывает только утешением. Иногда это способ не дать чему-то исчезнуть окончательно. Например, тем мыслям, которые лезли в голову всякий раз, когда Робби его касался. Или фантазиям, когда-то державшим Денниса на плаву, а теперь с тем же упорством тянувшим вниз. Где-то за больничными корпусами глухо прогремело. Ветер прошёлся по парковке, погнал вдоль асфальта сухие листья и заставил Денниса заслонить сигарету ладонью. На бетон возле его ботинка упала первая крупная капля, следом ещё несколько. Робби положил ладонь ему на спину, между лопаток, и подтолкнул под козырёк. Деннис послушно отступил ближе к стене, стряхивая в урну длинный столбик пепла. — Давно набил? — Они старше тебя. Ух ты. Какой специфический ответ. Хватило бы простого «да», Майкл. Всё остальное тебя не спрашивали. Тот ещё раз посмотрел на надписи, затем принялся опускать рукава. — Знаешь, я впервые не пожалел, что показал их. Деннис замер с сигаретой у губ. Признание прозвучало буднично, почти между делом, но от этого задело сильнее. Он глубже укутался в кофту и хмыкнул, возвращая разговор в более безопасное русло. — Спасибо в карман не положишь. — Не впечатлил? — Робби расправил форму и взглянул на него с улыбкой. — Я только что признался, что гей. При всём уважении к богословской ценности момента, обмен получился несколько неравноценным. — Согласен. Это было не очень честно. Дождь барабанил по козырьку, с края уже стекала сплошная полоса воды. Робби выждал несколько секунд и, не услышав продолжения, подался ближе. — Что я могу сделать для тебя, Деннис? Деннис успел испугаться собственной храбрости ещё до того, как открыл рот. Потом решил, что устал. От намёков, от внутренних судов, от попыток понять, где заканчивается простое участие и начинается то, чего он не имел права ждать. Если сегодняшняя неловкая откровенность уже лежала между ними, можно было хотя бы извлечь из неё практическую пользу. — Сегодня у тебя будет прекрасная возможность искупить себя. Лэнгдон говорил, ты любишь бильярд? — Слухами мир полнится. — По субботам мы собираемся в баре и играем против хирургов. Нашим не хватает двоих человек. Если ты разгромишь их в пух и прах, будем считать, что мы квиты. Пауза затянулась. Сквозь шум дождя донеслась сирена, сначала едва различимая, затем всё ближе и громче. Из-за поворота показалась машина скорой; синие вспышки скользнули по мокрому асфальту и стенам корпуса. Она остановилась у входа, и двери неотложки распахнулись прежде, чем водитель успел заглушить двигатель. Деннис затушил сигарету и уже приготовился услышать приказ возвращаться в отделение. Или отправляться домой посреди рабочего дня, будто дерзкого приглашения вообще не прозвучало. С Робби станется: от неудобных вопросов он уходил мастерски. — Найди меня, как только закончишь сегодня, — всё-таки согласился Майкл, мимоходом сжав его за загривок, — я подброшу. — Уже начал исправляться? — Что угодно для нештатного капеллана травмы. — Я бы посоветовал начать с пива. Чтобы я изжил из памяти всё, что сегодня со мной случилось. — Боюсь, для этого понадобится что-нибудь крепче. Робби был прав. Деннису действительно понадобилось кое-что покрепче, когда Джавади спросила, когда он успел разжиться такой подозрительно знакомой толстовкой. а Джек вдобавок заметил, что она пропахла сигаретами, даже не пытаясь сделать вид, будто не знает, кому принадлежит. Никакого милосердия, одни испытания да терновые рощи.