Белоснежный пион, распускающийся под дождем

Служанка Корин закрыла за собой двери Западного павильона, и, как только её шаги затихли в коридоре, гордость Эмилии окончательно рухнула. Принцесса бессильно опустилась на низкую лоханьчуань у окна. Слёзы стыда, обиды и всепоглощающего одиночества — те самые, что она с таким трудом сдерживала перед старейшинами рода Са, — подступили к горлу, застилая взор. Она отчаянно душила рыдания, не позволяя себе издать ни звука. Эта дикая, враждебная провинция больше не сулила ей ничего, кроме краха надежд. За тонкой раздвижной перегородкой, отделявшей чайную нишу, раздался сухой треск веера. Там, в полумраке, лежал её жених. Обладая чутким слухом, он наверняка уловил её прерывистое дыхание, но даже не подумал подняться. Он продолжал лениво, размеренно взмахивать веером, демонстрируя полное равнодушие. Его ничуть не трогало присутствие принцессы — словно за стеной находилась не живая девушка, а сломанная императорская кукла, мешающая ему отдыхать. Для него этот брак был лишь пустой формальностью. Эмилия спрятала лицо в широких, расшитых золотом рукавах, стараясь слиться с ночными тенями. Она закусила губы до крови, подавляя всхлип. Всё, что ей оставалось в этой роскошной, но удушающей клетке — закрыть глаза и молить небеса, чтобы монотонный шелест веера наконец прекратился. И в тот же миг в темноте раздался резкий щелчок: Сакудзюн единым движением захлопнул веер, отрезая себя от её страданий. В зале воцарилось глухое, мертвенное безмолвие. Ночь тянулась мучительно долго, словно колесо сансары, застрявшее в бесконечном цикле пыток. Сон не шёл к измученной принцессе. Отрешённо вытянувшись на подушках, она плотнее укуталась в атласное покрывало, пытаясь спрятаться от пронзительной весенней прохлады. Эмилия смотрела в окно на серебряный серп луны, плывущий сквозь рваные облака. Этот холодный, далёкий свет напоминал о залитых огнями павильонах родной столицы, лишь сильнее терзая израненное сердце. Только когда небосвод на востоке начал бледнеть, окрашиваясь в предрассветные тона, принцесса наконец забылась тяжёлым сном.

***

Утреннее солнце ранней весны щедро заливало террасу Западного павильона. Яркие лучи пробивались сквозь полупрозрачные шёлковые занавеси, которые, поддаваясь лёгкому ветерку, наполняли комнату густым золотистым сиянием. В провинции Са весна наступала стремительно: за окном уже разливался тонкий аромат первых цветущих деревьев, хотя горный ветер всё ещё приносил едва уловимую прохладу. Эмилия открыла глаза, с трудом выбираясь из оков тяжёлого сна. Она так и уснула на лоханьчуане — низкой кушетке у самого окна. Плотное шёлковое платье, в котором она провела эту мучительную ночь, безнадёжно измялось. Сакудзюн сидел напротив. Он занял место у низкого лакированного стола, пока она спала, и теперь, в золотистых лучах, выглядел пугающе безупречно. Длинные тёмно-рыжие волосы мягкой волной спадали на белоснежный халат, отливая медью. Изящные пальцы удерживали крошечную фарфоровую пиалу, от которой поднимался тонкий пар. Его пристальный, хищный взгляд янтарных глаз пронзил Эмилию насквозь, заставив её похолодеть и замереть — воля к сопротивлению исчезла, оставив лишь оцепенение. Сакудзюн неторопливо пригубил чай и плавно опустил фарфор на лакированную поверхность. На его губах заиграла едва заметная, издевательская усмешка. — Добрый день, принцесса, — его вкрадчивый, бархатный голос прозвучал обманчиво мягко, но у девушки по спине пробежали мурашки. Он откровенно наслаждался её замешательством. — Надеюсь, Западный павильон показался вам достаточно уютным? Вы спали так крепко, что я даже начал опасаться, не заболели ли вы? — Благодарю за заботу, второй молодой господин Са, — ответила она. Превозмогая слабость, Эмилия села и расправила помятый подол шёлкового платья, отчаянно пытаясь унять дрожь в голосе. — Ваше гостеприимство… весьма специфично. Сакудзюн рассмеялся — его сухой смех напомнил ей ночной треск веера. Потянувшись к глиняному чайнику, он наполнил пустую пиалу тонкой струйкой зелёного напитка и с тихим журчанием пододвинул пиалу к принцессе. — О нет, принцесса, вы ещё не видели истинного лица провинции Са, — его глаза опасно блеснули. — Выпейте. Это вас успокоит. Эмилия оставила пиалу нетронутой. Пересиливая леденящий страх, она подняла голову и посмотрела прямо в хищные янтарные глаза своего жениха. В этой удушающей тишине павильона, ради безопасности брата Рюки и мира в империи, она была готова наступить на собственную гордость. — Я знаю, что совершила непростительную ошибку, и вы презираете меня, — голос Эмилии дрогнул, но она заставила себя продолжить. — Но посмертный указ отца непреклонен. Второй господин Са… я умоляю, не отказывайтесь от этого союза. Позвольте мне стать вашей супругой. Я согласна на любые условия, какими бы суровыми они ни были, только не отменяйте брак. — Какая восхитительная, отчаянная покорность, — его голос был пропитан ядом, когда он неспешно потянулся к чайному сервизу и взял третью фарфоровую чашу. — Вы говорите, что согласны на все мои условия ради этой свадьбы? Докажите мне свою смелость. Медленными, гипнотизирующими движениями он наполнил три пиалы зелёным чаем. Затем с пугающей улыбкой достал из рукава нефритовый флакон и хладнокровно влил бесцветный яд в две из них. Его пальцы замелькали над лакированной поверхностью, перетасовывая чаши с ловкостью фокусника. Эмилия не успевала следить за движением рук. — В двух из них — смерть, принцесса. В третьей — обычный чай, — прошептал Сакудзюн, упиваясь её оцепенением. — Моё условие просто: если вы действительно желаете этой свадьбы, выберите ту, где нет яда, и осушите её до дна. Принцесса затаила дыхание. Три одинаковые чаши, над которыми поднимался обманчиво ароматный пар. Ловушка захлопнулась: угадать невозможно, отрава не имела ни цвета, ни запаха. Она не стала медлить. Повинуясь слепому порыву, Эмилия протянула руку, взяла ближайшую пиалу и одним глотком осушила её. Терпкая, горячая жидкость обожгла горло. Принцесса зажмурилась, сжавшись в ожидании невыносимой боли. Сакудзюн замер. Его янтарные глаза хищно сузились, а на губах застыла предвкушающая улыбка. Он ждал зрелища: либо её предсмертной агонии, либо того, как она в последний миг сломается и упадёт к его ногам, моля о пощаде. Прошла секунда. Пять секунд. Десять. Ничего не происходило. Эмилия медленно выдохнула: сердце билось испуганно, но ровно. В фарфоре действительно был обычный зелёный чай. Чистая, абсолютная удача. Улыбка Сакудзюна мгновенно увяла. На его красивом лице отразилось глубокое, почти детское разочарование. Он раздражённо откинулся назад, небрежно толкнув пальцем оставшиеся на столе пиалы. Они опрокинулись. Напиток из отравленной чаши лужицей растёкся по дорогому лаку, с едва слышным шипением въедаясь в древесину. — Как скучно, принцесса, — протянул он, и в его голосе больше не было прежнего азарта, лишь ленивое недовольство человека, у которого отобрали любимую игрушку. — Какая банальная, слепая удача. Небеса явно лишены вкуса, раз решили спасти вас столь неинтересным способом. Никакой драмы. Никакого красивого финала. — Но я всегда держу своё слово, — Сакудзюн резко подался вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного минимума, и крепко поймал её за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Вы выиграли эту свадьбу, моя дорогая невеста. Поздравляю. Раз уж небеса оставили вас в живых, я выполню посмертный указ вашего отца. Но не думайте, что игра окончена. У нас впереди ещё очень много долгих, мучительных ночей в этом павильоне. Посмотрим, как долго ваша удача будет защищать вас от меня. Он резко отпустил её, поднялся на ноги и направился к себе в покои, оставив Эмилию одну в залитом солнцем приемном зале — живую, победившую, но окончательно запертую в его золотой клетке. После того как шаги Сакудзюна окончательно стихли в глубине павильона, Эмилия словно лишилась сил. Напряжение, удерживавшее её всё это время, разом отпустило тело. Она тяжело опустилась обратно на шёлковые подушки, чувствуя, как кружится голова от пережитого страха. Она была жива, но эта победа не принесла облегчения. Взгляд принцессы, затуманенный подступившими слёзами, опустился на темную столешницу. Перед ней всё ещё была пролитая отрава. Зелёный чай, смешанный со смертоносным бесцветным ядом, продолжал разъедать дорогое красное дерево. Эмилия с тихим ужасом смотрела, как лак пузырится и портится, а в воздух поднимается едва заметный, едкий пар. Этот шипящий след на лакированной поверхности стал осязаемым напоминанием о том, насколько близко к ней подобралась смерть и насколько безжалостен этот человек.