Белоснежный пион, распускающийся под дождем

Отъезд Сакудзюна стал роковым для принцессы Эмилии. Оставленная в Западном павильоне, она в одночасье лишилась защиты: по прямому приказу главы клана, Са Тюсё, её бросили в сырую подземную темницу. Новорожденного сына старик велел немедленно отобрать и перенести в охраняемые покои Восточного крыла, лишив мать последнего утешения. Са Тюсё, давно лелеявший порочные помыслы в отношении невестки, наконец сбросил маску. Теперь, когда Сакудзюн был далеко, старик перестал скрывать свои низменные желания. Он явился в темницу, требуя, чтобы Эмилия покорилась его воле и стала его тайной наложницей. В полумраке подземелья, куда едва пробивался бледный свет, Эмилия прижималась спиной к ледяной каменной стене. Её некогда роскошное ханьфу превратилось в лохмотья, белоснежные волосы спутались, а пальцы до сих пор хранили память о том, как отчаянно она цеплялась за пелёнки, когда стражники вырывали у неё младенца. — Где мой сын?! Что вы с ним сделали, чудовище?! — её голос сорвался на крик, эхом разносясь по подземным сводам. — Ему нет и месяца! Как вы посмели отобрать ребёнка от материнской груди?! Если с его головы упадёт хоть один волос, клянусь, вы поплатитесь, чего бы мне это ни стоило! Старик приблизился, обдавая её удушливым, зловонным дыханием. Грубо, до хруста в суставах схватив Эмилию за подбородок, он заставил её смотреть на себя и, вопреки отчаянному сопротивлению, впился в её губы мерзким поцелуем. Он наслаждался своей безнаказанностью и осквернением невестки. Когда он отстранился, тяжело дыша, Эмилия сплюнула кровь на каменный пол. Её взгляд, полный ледяного презрения, пригвоздил старика к месту. — Ты надеялся, что страх за жизнь Сакудзина и эта низость сломят меня? — процедила она сквозь зубы. — Ты просчитался. Я вынесу холод, голод и любую боль, но никогда не склонюсь перед твоей прихотью. Сакудзюн вернется, Са Тюсё. И когда он узнает, как ты осквернил его жену и тронул его наследника, он лично вырвет твое черное сердце. Убирайся! Тяжёлая кованая дверь подземелья захлопнулась с глухим, леденящим душу грохотом. Шаги Са Тюсё затихли в глубине коридора, но молодой Са Кокудзюн так и остался стоять за массивной колонной, не в силах пошевелиться. Он прокрался за дедушкой и через узкую смотровую щель стал свидетелем кошмара, разыгравшегося в камере. Сердце юноши бешено колотилось, а к горлу подступала тошнота — смесь омерзения к жестокости патриарха и жгучего, удушающего стыда за собственное бессилие. «Они заковали её… Осквернили… А маленький Сакудзин совсем один в Восточном крыле», — панически пульсировало в голове. Кокудзюн взглянул на свои дрожащие ладони. Хватит быть трусом. Он никогда не умел плести интриги и вздрагивал от каждого шороха, но сейчас, вспомнив аметистовый, полный боли взгляд Эмилии, принял решение. Он спасёт их обоих, даже если это будет стоить ему жизни. Действовать нужно было незамедлительно. Кокудзюн скользнул в ночные тени и направился в глубь поместья — к особняку Хризантем. Пробираясь мимо спящих слуг, он беззвучно проник в покои, где в плетёной колыбели покоился крошечный свёрток. Маленький Сакудзин тихо посапывал, даже не подозревая об опасности. Дрожащими руками Кокудзюн бережно подхватил племянника, спрятал его под широким тёмным плащом и поспешил обратно к подземельям. Выкрав с пояса уснувшего караульного связку железных ключей, Кокудзюн бесшумно отворил решётку камеры. Эмилия вздрогнула от скрипа петель, готовая вновь увидеть своего мучителя, но в тусклом свете факела перед ней предстал бледный, запыхавшийся деверь. Юноша прижал палец к губам, призывая к тишине, и бережно приоткрыл полы плаща, являя матери её дитя. — Кокудзюн… — со слезами облегчения выдохнула Эмилия, протягивая скованные руки к сыну. Юноша поспешно подобрал нужный ключ. Раздался глухой щелчок, и кандалы пали. Кокудзюн успел перехватить тяжёлый металл, не дав ему с лязгом удариться о каменный пол. Эмилия, преодолевая слабость, прижала проснувшегося младенца к груди. — Нам нужно бежать, немедленно, — прошептал Кокудзюн, помогая невестке подняться. — Если Са Тюсё обнаружит пропажу, нам не жить. Тайными обходными тропами, минуя дозоры клана Са, Кокудзюн вывел Эмилию с ребёнком через скрытый лаз в дальней садовой стене, который обычно использовали слуги. Охваченные паническим страхом перед погоней, они бежали в спешке, не смея тратить драгоценные секунды. У них не было времени ни на то, чтобы забрать тёплые вещи из охраняемого особняка Хризантем, ни на то, чтобы раздобыть припасы или монеты. Оставив позади мрачные стены особняка, беглецы исчезли в ночной темноте. Под непрерывный вой мартовского ветра они стремились прочь из Корэна, вглубь густого и дикого леса. Теперь он казался им единственным убежищем, несмотря на пронизывающий холод и полное отсутствие защиты.

***

Они с Энсэем выиграли целые сутки у нагруженного повозками торгового каравана, но до наступления сумерек заходить в Корэн, кишащий ищейками клана Са, было чистым безумием. Свернув с тракта, воины углубились в дикую лесную чащу, чтобы переждать до темноты. Снег в оврагах уже почти сошёл, уступая место сырости, но весенний лес в эти первые дни апреля всё ещё дышал леденящим ночным холодом. То, что они увидели под массивными корнями поваленного дуба, заставило обоих мужчин потрясённо остановиться. В заброшенном, едва прикрытом хворостом укрытии прятались беглецы. За три мучительные недели, прошедшие с момента их мартовского побега, дикий лес почти стёр с них облик благородных людей. Са Кокудзюн, исхудавший и бледный, в изорванных одеждах, спал чутким, изнурённым сном, судорожно сжимая в руке обломок острой ветки — своё единственное оружие. Рядом с ним, привалившись к ледяной коре, сидела Эмилии. Она была истощена до предела. Её некогда роскошное шёлковое ханьфу превратилось в грязные обноски, а белоснежные волосы спутались. Ослабевшими руками она из последних сил прижимала к груди маленького Сакудзина, укутанного в остатки тёмного плаща Кокудзюна. Услышав шаги, принцесса с трудом приоткрыла аметистовые глаза, в которых вместо страха зажглась последняя, отчаянная готовность защищать сына до самой смерти. Сэйран сделал шаг вперёд, и тусклый свет пробился сквозь кроны деревьев, озарив его лицо. Эмилия вгляделась в строгие черты первоклассного мечника и внезапно узнала его. Силы окончательно покинули её, взгляд затуманился, и она прошептала, прежде чем потерять сознание: — Сэйэн… Мой брат… Спаси… моего сына… В то же мгновение её веки сомкнулись, и она бессильно склонилась вперёд. Сэйран в один миг оказался рядом. Его сильные руки подхватили падающую Эмилию, не позволяя ей коснуться сырой апрельской земли, и мечник сразу же бережно перехватил у неё засыпающего младенца. Он пристально вгляделся в её бледное, изнурённое лицо. — Сэйран, что с ней?! — встревоженно спросил Энсэй, делая шаг вперёд. — И кто этот юноша? — Кокудзюн… Са Кокудзюн, — послышался хриплый, испуганный шёпот. Младший брат Сакудзюна наконец очнулся от сна и теперь со страхом и отчаянием смотрел на двух грозных воинов, закрывая собой невестку. — Пожалуйста, не трогайте их! Мой дедушка убьёт маленького Сакудзина, если найдёт… У Эмилии пропало молоко от холода, мы прячемся здесь уже три недели… Сэйран не стал слушать сбивчивые объяснения. Время шло на секунды. Бережно передав потерявшую сознание сестру на руки Энсэю, мечник крепче прижал к себе крошечный, почти ледяной свёрток. Маленький Сакудзин уже не плакал, а лишь тихо, едва слышно хрипел, угасая от лютого апрельского холода и голода. — Энсэй, разводи костёр. Быстро, — леденящим, приказным тоном, в котором отчётливо зазвучала воля принца крови, распорядился Сэйран. Он бросил короткий взгляд на Кокудзюна. Юноша покачивался от слабости, его лицо было мертвенно-бледным, а изнурённое тело колотила крупная дрожь. — Собери сухой хворост и сосновые ветви. Живее, если хотим, чтобы они дожили до рассвета. Лишившись последних сил, Кокудзюн бессильно опустился на колени прямо у ног воинов и спрятал лицо в ладонях. Его плечи судорожно вздрагивали — недели нечеловеческого напряжения наконец сменились облегчением. Энсэй поспешно уложил принцессу под защитой массивных корней дуба, бережно укутал своим широким походным плащом и набрал охапку сухого валежника, скопившегося под поваленным стволом. Пока он устраивал скрытый костёр в глубине земляной ямы, чтобы голые апрельские кроны не выдали дым, Сэйран поспешно сбросил верхний халат. Оставшись в одном нижнем одеянии, он бережно обернул младенца в плотную, сухую ткань. Мечник опустился на землю и прижал племянника к груди, делясь с ним собственным теплом. Когда пламя наконец разгорелось, Энсэй, вернувшись к укрытию, аккуратно подвинул Эмилию ближе к живительному теплу. Маленький Сакудзин, почувствовав долгожданное тепло и сильное биение сердца воина, шевельнулся. Младенец с трудом приоткрыл крошечные веки, и Сэйран столкнулся взглядом с чистым сиянием аметистовых глаз — священным знамением их общего императорского рода, которое теперь слабо, но упрямо засветилось в этой дикой лесной глуши. — Как же вы уцелели без тёплой одежды? — нахмурился Энсэй, устраиваясь у разгоревшегося очага и подбрасывая в него сухие ветви. — Я вырос в этом клане и знал, как тренируют наших ищеек, — устало ответил юноша. — Мы никогда не шли по тропам. Первые дни пробирались только по руслам лесных ручьёв, чтобы ледяная вода смывала следы и собаки теряли запах. Мы спали в лисьих норах и под вывернутыми корнями деревьев, не смея разводить открытый огонь. Сами ели только сырые корни и прошлогодние орехи, которые я находил под жухлой листвой. Кокудзюн судорожно сжался, вспоминая пережитый кошмар, и продолжил прерывистым голосом: — Но когда у Эмилии от сырости и голода пропало молоко, я понял, что дитя угаснет за считанные дни. Мне пришлось рискнуть всем. На заброшенных стоянках углежогов я собирал остатки дикого риса. Панически боясь дыма, выкапывал глубокие ямы в земле, разводил на самом дне крошечный очаг под прикрытием еловых лап и варил жидкий рисовый отвар — мичжоу. Остужал его, процеживал сквозь чистые обрывки шёлка и по капле вливал маленькому Сакудзину в рот. Только это варево и спасло ему жизнь в первые недели. Но затем кольцо сузилось. Наёмники Са Тюсё начали выжигать лесные ущелья, выкуривая нас, словно диких зверей. Они натыкались на наши стоянки трижды. Два дня назад стрела одного из лучников прошила мой плащ в шаге от головы Эмилии. Охотники прочесывали дальние леса, и тогда я понял: они не ждут, что мы вернёмся к самому Корэну. Под стенами главного города их дозоры были реже, ведь дедушка думал, что мы бежим прочь из его земель. Только это безумное решение и спасло нам жизнь в последние сутки, но силы Эмилии иссякли. Если бы не вы… нас бы настигли к утру. Сэйран молча слушал юношу, крепче прижимая к себе маленького Сакудзина. Теперь логика преследователей стала ясна. Са Тюсё развернул масштабную, кровавую охоту, бросив сотни наёмников на внешние границы, пока беглецы совершали отчаянный петляющий манёвр, возвращаясь к самому логову хищника. Переведя обеспокоенный взгляд на укутанную в плащ Эмилию, мечник осторожно провёл ладонью по её растрёпанным белоснежным волосам. Горькое осознание того, через какой ад пришлось пройти его обретённой сестре, теперь жгло его сердце яростной решимостью. Са Тюсё и весь его порочный род ответят за каждую каплю её пролитых слёз. Их волосы были одинакового редкого цвета: чистые, сияющие пряди Сэйрана перемешались с белоснежными волосами Эмилии. Это поразительное сходство отозвалось набатом в его сознании. Перед ним была его родная сестра по матери Судзуран, принцесса, чью кровь он разделял. — Но это ещё не всё… — тихо, едва слышно выдавил Са Кокудзюн. Юноша судорожно сжал пальцы, а его голова опустилась так низко, словно он пытался провалиться сквозь землю от жгучего, невыносимого стыда за собственную кровь. — Глава Са Тюсё бросил Эмилию в темницу не только ради того, чтобы отобрать маленького Сакудзина… Энсэй, заметив, как сильно задрожал измождённый парень, нахмурился и перестал подбрасывать ветки в огонь. В лесной глуши повисла звенящая, пугающая тишина, нарушаемая лишь треском прогорающего хвороста. Сэйран не произнёс ни слова, но его взгляд намертво приковал Кокудзюна к месту. — Говори, — приказал Сэйран, взглянув на спящего племянника, согретого его собственным теплом. — Са Тюсё… он затаил порочные помыслы против собственной невестки, — хрипло заговорил юноша. — Когда мой старший брат Сакудзюн оставил её без защиты, он приказал бросить её в подземелье. Она была совершенно обессилена после мучительных родов… А старик переступил порог темницы, грубо схватил её за подбородок и наперекор воле впился мерзким поцелуем в её холодные губы. Эмилия отчаянно пыталась вырваться, но оковы намертво прижимали её к стене и врезались в запястья. Стоило Кокудзюну замолчать, как воздух в овраге словно превратился в лёд. Энсэй резко поднялся на ноги, его лицо исказилось от яростного омерзения. Он с силой сжал кулаки, едва сдерживая глухой рык: осквернять беззащитную женщину, прикованную к стене сразу после рождения младенца — такой низости не мог простить ни один благородный муж. А то, что Сакудзюн бросил свою семью на растерзание похотливому главе, лишь доказывало всю его чудовищную суть. Но страшнее всего была реакция Сэйрана. Первоклассный мечник не закричал и не выдал своего гнева ни единым звуком. На его безупречном, бледном лице застыла пугающая маска абсолютного, смертоносного хладнокровия. Однако в ту же секунду его левая рука мёртвой хваткой легла на рукоять верного меча. Костяшки пальцев побелели от такого страшного напряжения, что послышался едва различимый, зловещий треск шёлковой обмотки оружия. Са Тюсё подписал себе смертный приговор. В эту апрельскую ночь Сэйран окончательно понял: порочный клан Са должен быть уничтожен.