Том 3: «Наследие Клауса: Арканзас. Где умирает герой и рождается психопат»

По её правилам Наступило утро, залившее спальню мягким, золотистым светом Арканзаса. Ллойд спал на спине, его суровое лицо во сне наконец-то разгладилось. А вот Эмили не спала. Она подпёрла голову рукой и долго, нежно всматривалась в черты мужа, а затем робко коснулась пальцами его щеки. Ллойд мягко приоткрыл глаза. На секунду в них мелькнула привычная солдатская настороженность, но она тут же растаяла, когда он встретил чистые, голубые глаза жены. Они молча смотрели друг на друга, и Ллойд не сдержался. Горечь прошлых обид и лагерной изоляции ПОРОКа прорвалась наружу: — Ты сама три года назад хотела развода... — глухо, с затаённой болью проговорил он. — А теперь что изменилось? Ответ прилетел незамедлительно. Эмили с размаху дала ему звонкую, хлесткую пощёчину. Голова трибрида от неожиданности и силы удара качнулась на подушке в сторону. Но не успел Ллойд опомниться и проанализировать тактическую угрозу, как Эмили резко притянула его за воротник футболки к себе, накрыв его губы своими. Она целовала его отчаянно и властно, словно заявляя права: «Мне плевать на твоё прошлое, мне плевать на твои миссии ПОРОКа. Здесь и сейчас ты — мой муж». Ллойд ответил не сразу. Его «солдатский» мозг, привыкший к атакам, на секунду завис, пытаясь просчитать алгоритм действий. Но затем барьеры рухнули. Он ответил на поцелуй — сначала робко, почти болезненно, а потом с той самой дикой, голодной жадностью, которая копилась три года вдали от дома. Ллойд одной рукой мёртвой хваткой прижал её к себе вплотную за талию, а другой обнял за рёбра. Но он не перехватывал инициативу — этот поцелуй шёл исключительно по её правилам. В какой-то момент ему захотелось отстраниться, закричать: «Ты не понимаешь, что ты делаешь... ты пытаешься спасти того, кто уже мёртв внутри!». Но Ллойд вовремя остановил себя, посчитав законченным эгоизмом ломать её веру и делать ей ещё больнее. Наоборот, разорвав поцелуй, он тяжело уткнулся лбом в её плечо. Железная броня штурмовика окончательно расплавилась от тепла живого человека. Осознание того, что Эмили не крутила романы, не забыла его, а преданно любила все эти три года, выбило из-под ног почву. Символ дома Ллойд обнял её ещё плотнее, словно она была его последним спасательным кругом в штормящем океане. Он зарылся носом в её пахнущие лавандой огненно-рыжие волосы, и его пальцы механически, вспоминая старую привычку, начали бережно перебирать шелковистые пряди на её спине. Спрятав глаза у неё на шее, Ллойд тихо, с улыбкой прошептал: — Я так сильно скучал по твоим пощёчинам и подзатыльникам... А особенно, знаешь, какое моё любимое оружие? Эмили удивлённо приподняла бровь, слегка отстранившись, чтобы заглянуть ему в лицо: — Ума не приложу. Какое? — Кухонное полотенце, — прошептал Ллойд, и в его глазах заплясали весёлые искорки. — Ну, то самое, с дикобразами и ежами, которым ты меня лупила, когда я забывал разуться в прихожей. Эмили иронично выгнула бровь и шутливо возмутилась: — Ты издеваешься? То есть ты три года в лагерях ПОРОКа скучал только по тому, чтобы получить от меня харакири на кухне? Ллойд издал короткий, глубокий и по-настоящему тёплый смешок. — Да, — искренне признался он, прижимая её к себе так крепко, что между ними не осталось воздуха. — Я скучал по тому, как ты ставила меня, дурака, на место. Для него это потрёпанное полотенце с ежами было не наказанием — оно было символом того, что у него есть настоящий дом, где его ждёт любящая хозяйка. Взрослый разговор Ближе к обеду Ллойд вышел во двор особняка. Солнце стояло в зените. Присев на траву, он лениво расчёсывал густую шерсть Рекса специальной щёткой. Пёс довольно жмурился. В этот момент через кованые ворота, хмуро волоча ноги, зашёл уставший после тренировки восемнадцатилетний Макс. На его плече висела тяжёлая футбольная сумка. Столкнувшись взглядом с отцом, парень демонстративно насупился и попытался молча пройти мимо, направляясь к крыльцу. Ллойд не стал читать нотации или включать строгого командира. Он за секунду поднялся, подхватил лежащий у лавки футбольный мяч и чётким, точным пасом кинул его сыну в руки: — Покажешь, чему научился за три года, ковбой? Макс поймал мяч, но играть не собирался. Он смерил отца ледяным взглядом и снова двинулся к дверям дома. Но Ллойд действовал на опережение. Он молниеносно, но при этом удивительно мягко перехватил парня за локоть, останавливая на полпути. — Сын, так продолжаться не может, — спокойно, но твёрдо сказал Ллойд, заглядывая в изумрудные глаза Макса. — Я не пытаюсь оправдать себя или своё отсутствие в семье на целых три года. Но я не бросал вас ради забавы. Это было необходимо. Эта перезагрузка была нужна мне, чтобы вернуться к вам человеком, а не чудовищем. Мы с тобой оба взрослые люди, Макс. И этот детский сад с молчанкой совершенно не характерен для нашего возраста. Я вернулся. И бежать я больше не собираюсь.

***

«Миллиметр до удара: Вмешательство Древнего, ярость Макса и гордость дяди Кола»

На пороге взрыва Макс резко, с силой вырвал свой локоть из хватки отца. Его грудь тяжело вздымалась от ярости, а в зелёных глазах вспыхнули опасные искры. — О не необходимости он мне будет рассказывать! — зло выплюнул Макс, швыряя футбольную сумку прямо на траву. — Твой ПОРОК, твои лагеря и твои долбаные блокпосты — вот что заменило тебе семью, отец! Ты променял нас на приказы и серую форму! В этот момент тяжёлая дубовая дверь особняка со скрипом отворилась, и на крыльцо неторопливой, величественной походкой вышел Клаус Майклсон. Древний гибрид смерил внука ледяным, пронизывающим до костей взглядом. Атмосфера во дворе мгновенно похолодела. Клаус остановился на верхней ступени и осадил парня одной хлёсткой, весомой фразой: — Твой отец прошёл через настоящий ад, чтобы очистить твою кровь от проклятия, Максимилиан. Прояви уважение к солдату. Ллойд, даже не повернув головы в сторону Древнего, поднял руку, призывая к тишине: — Отец, пожалуйста, не вмешивайся. Это наш личный разговор с сыном. Я сам со всем разберусь. Клаус лишь слегка приподнял бровь. В его глазах промелькнуло молчаливое, глубокое одобрение — Ллойд вёл себя как настоящий вожак и отец, не позволяя никому лезть в дела своей семьи. Древний скрестил руки на груди, оставаясь наблюдать. Миллиметр до удара Слова деда и непоколебимое спокойствие отца окончательно сорвали у Макса тормоза. Парень резко, с разворота, вложив всю свою гибридную силу и обиду, замахнулся, намереваясь нанести сокрушительный удар кулаком прямо в лицо Ллойда. Но к огромному удивлению и шоку парня, Ллойд даже не шелохнулся. Сержант ПОРОКа молниеносно, на чистых армейских рефлексах, выбросил вперёд руку и поймал кулак сына своей ладонью буквально в миллиметре от собственного носа. Воздушная волна от несостоявшегося удара лишь слегка растрепала волосы Ллойда. Трибрид жёстко зафиксировал руку сына, не давая ему шевельнуться, и слегка сжал пальцы, заставляя Макса зашипеть от давления. Ллойд посмотрел сыну прямо в глаза и строго, без капли злости, проговорил: — Макс, прекрати этот дурдом. Что ты ведёшь себя как обиженная девчонка, а? Включи наконец мозги. Макс попытался вырвать руку, но хватка отца была как тиски. Парень оскалился и ядовито прошипел прямо ему в лицо: — Да ты что?! Вот это заявление от кобеля! Школа дяди Кола Стоявший неподалёку у раскидистого дуба Кол Майклсон, который до этого момента лениво наблюдал за семейной драмой, от такой дерзости аж поперхнулся воздухом. Он громко, неестественно закашлялся, прикрывая рот кулаком, чтобы не заржать в голос на весь двор под тяжёлым взглядом Клауса. «Вот это да... Вот это мой племянник! Ну каков червец!» — мысленно, с невероятным восторгом восхитился Кол, довольно ухмыляясь в кулак. — «Ученик превзошёл учителя! Сказать такое в лицо Ллойду, да ещё и при Клаусе... Парень определенно унаследовал мою лучшую генетику!» Ллойд, однако, даже бровью не повёл на оскорбление сына. Он лишь сильнее зафиксировал Макса, понимая, что за этой ядовитой броней подростка скрывается всего лишь мальчик, который слишком долго рос без отцовского плеча.

***

«Вдали от чужих ушей: Запертый гараж, ярость сына и терпение сержанта»

В гараж Ллойд медленно разжал пальцы, отпуская руку сына. Макс тут же от шагнул назад, тяжело дыша и потирая запястье, на котором остался красный след от отцовской хватки. Ллойд спокойно наклонился, поднял с травы тяжёлую футбольную сумку Макса, закинул её себе на плечо и коротко кивнул в сторону пристройки: — За мной. Живо. Макс хотел было развернуться и пойти в дом, но Ллойд посмотрел на него так, что парень понял: спорить сейчас бесполезно. Грозный сержант ПОРОКа никуда не делся, и если придётся, он оттащить его силой. Они молча дошли до гаража. Ллойд толкнул тяжёлую железную дверь, пропуская сына вперёд, и зашёл следом, плотно заперев замок изнутри. Здесь, среди привычного запаха бензина, машинного масла и старых дедовских инструментов на верстаке, не было магии Майклсонов, не было высокомерного взгляда Клауса или ехидной улыбки дяди Кола. Только они вдвоём. Ллойд бросил сумку на старый диван, подошёл к верстаку и достал из кармана своей серой куртки зеленоватую пластиковую упаковку армейского пайка и помятую флягу. — Присаживайся, — Ллойд пододвинул сыну деревянный стул. — Поговорим как мужчина с мужчиной. Без лишних ушей. Держи, чай ещё тёплый. Глухая стена Макс даже не взглянул на флягу. Он стоял у запертых дверей, скрестив руки на груди, всем своим видом демонстрируя глухой протест. Его лицо так перекосило от злости, что он стал безумно похож на Клауса в минуты его худшего гнева. — Засунь себе в глотку свой чай, сержант! — зло выплюнул Макс, сжимая кулаки до белых костяшек. — Ты думаешь, притащил меня сюда, запер дверь, и я сейчас буду раскрывать тебе душу?! Растаешь от моих слёз?! Да я срать хотел на твой паёк и твои армейские байки! Ллойд молча открутил крышку фляги, сделал небольшой глоток и спокойно поставил её на верстак. Его ледяное хладнокровие бесило Макса ещё сильнее. — Ты вообще меня слышишь?! — сорвался на крик парень, делая шаг вперёд. — Я не хочу тебя слушать! Мне плевать, где ты шлялся три года и какие проклятия ты там снимал! Ты для меня пустое место, Ллойд! Я не хочу тебя видеть, не хочу с тобой находиться в одной комнате! Открой эту чёртову дверь и дай мне уйти! Макс тяжело дышал, уставившись на отца с такой дикой ненавистью, словно перед ним стоял злейший враг, а не родной человек. Но Ллойд лишь тяжело вздохнул, опёрся руками о край верстака и спокойно посмотрел на бушующего сына. Он знал, что этот взрыв был неизбежен. И он был готов стоять под этим обстрелом столько, сколько потребуется.

***

«Цена возвращения: Разбитый щит, крик в пустоту и падение на бетонный пол»

Удушающий приём Слова Ллойда не просто не успокоили Макса — они подействовали как искра, брошенная в пороховой погреб. Парень окончательно потерял контроль над собой. С диким, утробным рыком он развернулся к железной двери гаража. В его венах вскипела гибридная кровь Майклсонов, готовая крушить всё на своём пути. Он замахнулся, собираясь с одного удара выбить тяжёлую металлическую створку вместе с петлями. Но Ллойд среагировал быстрее. В боевых условиях ПОРОКа промедление стоило жизни, и его тело сработало на чистых, доведённых до автоматизма рефлексах армейского рукопашного боя. Сержант молниеносно скользнул вперёд, сближаясь с сыном со спины. Ллойд жёстко закинул руку вокруг шеи Макса, блокируя его гибридную силу и применяя плотный, профессиональный удушающий захват. — Пусти-и-и! — захрипел Макс, пытаясь вырваться, но хватка отца была мёртвой. Парень рванулся в сторону, теряя равновесие, и они оба с грохотом повалились на бетонный пол гаража, поднимая облако пыли. Макс отчаянно извивался, бил локтями назад, пытался перевернуть отца, но Ллойд только сильнее фиксировал его своим весом, не давая нанести вред ни себе, ни окружающим. Парень боролся изо всех сил, пока мышцы не начали отказывать, а кислород в лёгких — заканчиваться. И в этот момент плотина окончательно рухнула. Яростный напор Макса вдруг иссяк. Его тело обмякло, сопротивление прекратилось, и весь этот накопленный за три года гнев мгновенно перерос в глухие, злые и отчаянные слёзы обиды. Макс уткнулся лицом прямо в грудь отца, содрогаясь от беззвучных рыданий. Горькая правда Ллойд медленно ослабил захват, но рук не убрал — он продолжал крепко удерживать сына, давая ему выплакать всю ту боль, которую парень так долго носил в себе. Макс, всё ещё тяжело и прерывисто дыша, заставил себя приподнять голову. Его лицо было мокрым от слёз, а в покрасневших глазах застыло дикое, раненое отчаяние. Он оскалился и сквозь зубы ядовито прошипел прямо в лицо отцу: — Лучше бы ты там подох, слышишь?! Лучше бы ты вообще не возвращался! Без тебя... без тебя всем нам было намного лучше! Ллойд не вздрогнул. Он продолжал лежать на холодном бетоне, удерживая на себе взрослого сына. Он медленно опёрся затылком о грязный пол, уставился в тёмный потолок гаража и горько, едва заметно усмехнулся. В этой усмешке не было злости или издёвки — только выжженная дотла, глубокая отцовская печаль. Ллойд словно заранее знал, что его ждут именно эти слова. Он знал, что за его возвращение и за три года тишины придётся платить самую высокую цену. И сейчас он был готов принять этот удар.

***

«Пыль на куртке, открытая дверь и тишина за спиной»

Точка в конфликте Тишина в гараже стала почти осязаемой, прерываемой лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Макса. Ллойд первым нарушил это оцепенение. Он медленно поднялся с холодного бетона, хрустнув суставами, и протянул руку лежащему сыну. Макс несколько секунд буравил ладонь отца злым взглядом, но всё же схватился за неё. Ллойд уверенным, мощным рывком поднял парня на ноги. Не говоря ни слова, Ллойд подошёл ближе и тяжёлой ладонью пару раз хлопнул Макса по плечам и спине, отряхивая его куртку от гаражной пыли и въевшейся побелки. Парень стоял неподвижно, опустив голову, пряча покрасневшие глаза и чувствуя, как внутри выгорают последние остатки слепой ярости. Закончив, Ллойд развернулся, подошёл к железной двери гаража и с резким металлическим щелчком повернул замок. Он толкнул тяжёлую створку, впуская внутрь поток свежего воздуха и яркого полуденного солнца Арканзаса. Путь был свободен. Ллойд молча прошёл вглубь помещения, придвинул к себе старый деревянный стул и сел на него, демонстративно повернувшись к сыну спиной. Он опёрся локтями о верстак, сцепив пальцы в замок, всем своим видом давая понять: разговор окончен, конфликт исчерпан, и продолжать эту бессмысленную войну слов он больше не намерен. Макс проводил отца взглядом, чувствуя, как его снова начинает душить обида, но уже не яростная, а какая-то беспомощная, детская. Он шмыгнул носом и глухо, с надрывом крикнул в спину Ллойду: — И это всё?! Ты просто отворачиваешься? Снова уходишь в свою раковину, как на эти три года?! Тебе вообще есть до меня дело, Ллойд?! Ллойд даже не шелохнулся. Его плечи под серой курткой ПОРОКа оставались неподвижными. Он ответил спокойным, тихим, но удивительно весомым голосом, который эхом разнёсся по гаражу: — Дверь открыта, Макс. Я не держу тебя. И спорить с тобой больше не буду. Если ты хотел сделать мне больно — у тебя получилось, можешь гордиться. А теперь иди в дом. Тебя ждёт мать. Макс сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Он ждал криков, ждал приказов, но это ледяное, уставшее спокойствие отца ранило сильнее любого удара. Парень резко схватил с дивана свою футбольную сумку, швырнул флягу, которую Ллойд предлагал ему ранее, на пол, и яростно прошипел: — Ну и сиди здесь один! Ненавижу тебя! Макс резко развернулся и быстрыми, широкими шагами вылетел из гаража, громко хлопнув дверью напоследок. Ллойд остался сидеть в полумраке. Только когда шаги сына затихли во дворе, он наконец позволил себе закрыть глаза и тяжело, со стоном опустить голову на сцепленные руки. Из открытого окна доносился весёлый смех младших детей, и этот контраст казался Ллойду его личным, заслуженным адом.

***

«Уроки дяди Кола, пророчество старухи и куртка на плечах сержанта»

Опыт Древнего Солнце медленно клонилось к закату. Макс сидел на заднем дворе особняка, угрюмо уставившись в землю, и раз за разом с силой пинал футбольный мяч в кирпичную стену. Глухие, монотонные удары разносились по саду, отражая его внутреннюю бурю. Удар. Ещё удар. Внезапно чья-то рука перехватила мяч на лету. Макс поднял голову и увидел дядю Кола, который неторопливо крутил в руках стакан с янтарным бурбоном. Вместо привычных колкостей и ехидных шуточек, лицо Древнего было неожиданно серьёзным, даже мрачным. Он сделал глоток и тихо обратился к племяннику: — Знаешь, парень, я веками ненавидел Клауса и желал ему смерти. Насмерть ссорился с братьями, плел интриги, бунтовал. Но поверь моему опыту: хуже мёртвого отца может быть только отец, которому ты успел сказать «лучше бы ты сдох» прямо перед его смертью. Ллойд вернулся живым, Макс. Он здесь, с вами. Не совершай моих ошибок, о которых потом будешь жалеть вечность. Кол бросил мяч обратно парню, развернулся и ушёл в дом, оставив Макса в полном одиночестве переваривать эти слова. Ярость в груди подростка окончательно сменилась глухой, давящей тоской. Охраняя покой Поздно вечером, когда в особняке погасли огни и вся семья улеглась спать, Макс шёл по коридору к себе. Случайно взглянув в окно, он заметил, что сквозь щели закрытых штор в гараже всё ещё тускло горит свет. Парень поколебался, но тихо, стараясь не скрипеть половицами, вышел во двор и вернулся в гараж. Приоткрыв дверь, он замер на пороге. Ллойд так и не ушёл в спальню к Эмили. Он уснул прямо на неудобном деревянном стуле, тяжело положив голову на захламлённый верстак. Его широкие плечи вздрагивали от редких, тяжёлых вздохов. Макс молча подошёл ближе, стараясь не шуметь. Он снял свою старую куртку и бережно, почти невесомо укрыл ею спину отца. На полу он заметил помятую флягу, которую в ярости швырнул днём. Парню стало стыдно. Он поднял её, аккуратно поставил на край стола и тихо сел на старый диван напротив. Макс решил остаться здесь до утра, охраняя беспокойный сон своего отца, словно пытаясь этим безмолвным жестом забрать назад те страшные слова. Сон на грани А Ллойду в это время снился странный, пугающе реалистичный сон. Он шёл по тихой улице в магазин, вокруг царила странная, туманная тишина. Вдруг прямо по пути его окликнула бледная, сгорбленная пожилая женщина. Ллойд остановился, чувствуя, как от её взгляда по спине пробежал неестественный холод. Старуха посмотрела на него глубокими, всевидящими глазами и глухо произнесла: — Ты совершил огромную ошибку, сынок, когда ушёл на войну. Ты сам разрушил всё этим поступком... Послушай меня очень внимательно. Сейчас в твоей семье и с женой прекрасные отношения, но через пару дней твой путь и твоя жизнь изменятся. Судьба дает тебе шанс искупить смерть пятнадцатилетнего мальчика, которого ты убил три года назад, когда был с Майклом. Выбор за тобой: спасти свой брак и отправить беззащитное, сиротливое дитя в ад, либо разрушить свой брак и, спасая дитя, отправиться туда самому. Ллойд застыл как вкопанный, его сердце бешено заколотилось. Каждое слово незнакомки било наотмашь по его старым грехам. А старушка подошла ещё ближе, почти касаясь его куртки, и перешла на зловещий шёпот: — Но это испытание и для твоей жены. Если любит — поймёт. Если нет — ты обречён, ты будешь вечно одинок. И помни: никто не должен знать то, что я тебе сейчас сказала. Не пытайся достучаться до своего сына Максима, ты сам только раздуваешь пламя его ненависти к тебе... Ллойд от шока не мог вымолвить ни слова, дыхание перехватило. На секунду он зажмурился, а когда резко обернулся — старой женщины уже не было. Улица была абсолютно пуста, и только холодный туман клубился у его ног. В гараже Ллойд резко дёрнулся во сне, на его лбу выступили крупные капли пота, но глаз он так и не открыл, глубже погружаясь в тяжёлое забытье под присмотром сына.

***

«Старое пророчество в действии: Засада у магазина, выстрел в спину и чёрный мешок»

Вспышка на пути Прошло пару дней после тяжёлого разговора в гараже. Атмосфера в доме начала понемногу налаживаться, и Эмили, ласково поцеловав мужа, отправила его в местный магазин за продуктами. Ллойд спокойно шёл по знакомой улице, наслаждаясь тишиной, как вдруг его «солдатский» слух уловил подозрительный шум в переулке. Он резко замер. За углом, прямо у серого фургона, несколько вооружённых солдат в знакомой экипировке ПОРОКа грубо пытались затолкать внутрь испуганного паренька. На вид ему было не больше пятнадцати лет. В голове Ллойда мгновенно вспыхнули слова таинственной старухи из сна: «Судьба дает тебе шанс искупить смерть пятнадцатилетнего мальчика...». Лицо трибрида исказилось, он яростно сжал челюсть. Времени на размышления не было. Ллойд молниеносно рванул вперёд, сокращая расстояние за доли секунды. Первому солдату он с разворота впечатал мощнейший удар в челюсть, отправляя того в глубокий нокаут. Второго перехватил за руку, заламывая её за спину и швыряя на асфальт. Пленник — парень по имени Феликс — воспользовавшись замешательством, вырвался из рук конвоиров. — БЕГИ! — во всю глотку крикнул ему Ллойд, перехватывая третьего бойца. Роковой выстрел Но оперативники организации действовали чётко и слаженно. Пока Ллойд удерживал одного, очнувшийся солдат сзади с размаху ударил его прикладом автомата по рёбрам. Острая боль обожгла бок трибрида, заставив его на секунду согнуться и выпустить противника. Второй солдат, не теряя времени, вскинул оружие, прицелился в убегающего подростка и сделал два быстрых выстрела. Первый снаряд ушёл в молоко, чиркнув по стене, но второй... второй глухо попал бегущему Феликсу прямо в спину, чуть ниже лопатки, почти возле самого сердца. Парень как подкошенный рухнул на грязный асфальт, растянувшись на животе. — НЕТ! — истошно закричал Ллойд, чувствуя, как мир вокруг рушится, в точности повторяя кошмарное пророчество. — Что вы творите, ублюдки?! Он же ребёнок! Ллойд попытался броситься к упавшему мальчику, но сзади на него навалились сразу трое. Он успел отключить ещё одного, но не успел договорить проклятие — на его голову грубо, до темноты в глазах, накинули плотный холщовый мешок. Резкий удар по ногам заставил его упасть. Связав трибриду руки, оперативники ПОРОКа закинули его тяжёлое тело вглубь машины, захлопнули металлические двери и фургон с визгом шин сорвался с места, скрываясь в неизвестном направлении.

***

«Выбор Элайджи, обращение в темноте и средний палец для ПОРОКа»

Цена милосердия Прошло несколько часов с тех пор, как Ллойд ушёл в магазин. Дома Эмили уже начинала не на шутку паниковать. Время близилось к глубокой ночи, телефон мужа был вне зоны доступа, а предчувствие беды буквально разрывало её изнутри. Она мерила шагами гостиную, не зная, куда себя деть. В это время ночь накрыла город тяжёлым, влажным покрывалом. Элайджа Майклсон шёл по следам Ллойда, которые вывели его в грязный, заброшенный район. Его безупречно выглаженный костюм казался совершенно неуместным в этой подворотне, где запах озона от выстрелов смешивался с сыростью мокрого асфальта. Первородный искал племянника, но вместо него нашёл гнетущую тишину, нарушаемую лишь прерывистым, булькающим звуком. Смертельный хрип. Элайджа замер. Он медленно опустился на колени прямо в лужу, не обращая внимания на то, как дорогая ткань брюк впитывает уличную грязь. Перед ним, прислонившись к холодной кирпичной стене, лежал истекающий кровью пятнадцатилетний Феликс. Его жизнь уходила так быстро, что это казалось насмешкой над самой судьбой. Элайджа склонился над мальчиком. В тусклом свете уличного фонаря он увидел его лицо — бледное, искажённое предсмертной агонией. Но в этих глазах, которые уже начинали стекленеть, Древний вдруг увидел... себя. Далёкого, забытого себя из того времени, когда он ещё верил в справедливость, когда каждый его поступок имел благородный смысл, а не был продиктован вековой жаждой крови или страхом за семью. — Тише, — прошептал Элайджа. Его голос был странно мягким, почти умоляющим. — Посмотри на меня. Феликс судорожно вдохнул, его слабеющие пальцы намертво вцепились в дорогой рукав пиджака Элайджи. В этот момент Первородный почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Этот мальчишка боролся до последнего. Он проявил смелость, достойную королей, против системы, которая видела в нём лишь пушечное мясо для жестоких экспериментов. «Если я позволю ему умереть здесь, — мелькнуло в голове Элайджи, — я окончательно признаю, что этот мир больше не стоит того, чтобы за него бороться». Секунда растянулась в вечность. Обращение — это не просто дар, это проклятие вечности, лишение права на вечный покой. Древний посмотрел на свою ладонь, затем снова на парня. — Я не могу обещать тебе, что этот путь будет лёгким, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучало редкое, нерушимое обещание. — Но я обещаю, что ты больше никогда не будешь жертвой. Элайджа резко поднёс своё запястье к губам и прокусил кожу, прикладывая сочащуюся рану к губам Феликса: — Пей. Это будет твое перерождение. Он вложил в этот жест всё то благородство, которое хранил в глубине души, защищая его от тьмы веков. Пока Феликс жадно глотал целебную кровь, Элайджа прикрыл глаза, чувствуя, как пульс парня под его пальцами замедляется, готовый вот-вот остановиться ради новой, вампирской силы. Это было рождение не просто новой жизни, а новой надежды для самого Элайджи. Пробуждение в крови Элайджа не мог позволить Феликсу мучиться от мучительной боли перехода. Как только кровь Первородного полностью разошлась по венам парня, Древний одним точным, молниеносным и милосердным движением свернул ему шею. Тело Феликса обмякло. Наступила абсолютная, мертвенная тишина. Элайджа поднялся, неторопливо поправил манжеты своего костюма, стараясь скрыть лёгкую дрожь в пальцах — он снова грубо вмешался в естественный ход вещей. Прошло около двух часов. Где-то вдалеке прокричала ночная птица, и в этот момент рука Феликса судорожно дёрнулась. Парень вскочил рывком, его глаза широко распахнулись, а в зрачках плескался первобытный, животный ужас. Он тяжело хватал ртом воздух, не понимая, где он, кто он, и почему мир вокруг вдруг стал таким пугающе, до боли чётким. Слышен был каждый шорох жухлой листвы, каждый далёкий шаг, а удар собственного сердца звучал в ушах как боевой барабан. Феликс в панике начал ползти назад, сдирая ногти о кирпичную кладку, пытаясь отдалиться от единственного силуэта рядом. — Стой, — голос Элайджи прозвучал низко, бархатно и пугающе спокойно. Этот тон подействовал как гипноз. Феликс замер, его прерывистое дыхание сбилось. Элайджа сделал плавный шаг вперёд, его поза была воплощением абсолютной уверенности и защиты. — Твои чувства обострены, твоё тело изменилось, — продолжал Элайджа, подходя ближе. Он прекрасно видел, как зрачки новообращённого расширяются от дикого голода, который уже начал выжигать его изнутри. — Ты чувствуешь этот зов? Это жажда, Феликс. Ты пытался сбежать от смерти, но смерть всё равно нашла тебя — и превратила в нечто большее. Феликс судорожно сжал зубы, его глаза против воли начали наливаться зловещим алым цветом. Когти вонзились в ладони. Он отчаянно боролся со свирепыми инстинктами, которые требовали крови. — Я… я не хочу… — хрипло выдавил из себя парень, содрогаясь всем телом. — Ты должен, — отрезал Элайджа, и в его глазах блеснула холодная сталь. — Ритуал должен быть завершён, иначе эта жажда полностью поглотит твой разум, и ты станешь просто диким зверем. А я не позволю тебе стать зверем. Элайджа подошёл вплотную и протянул парню небольшой серебряный сосуд, который всегда носил с собой для подобных экстренных случаев. В нём была обычная донорская кровь, но для Феликса она сейчас пахла как нектар богов. — Выпей, — скомандовал Элайджа, и в его голосе прозвучало не приказание, а тёплое приглашение к новой жизни. — Это твой единственный способ удержать ту человечность, которую я в тебе разглядел. Сделай глоток, и ты перестанешь быть жертвой. Ты станешь охотником. Феликс дрожащими руками принял сосуд. Его взгляд был полон экзистенциального смятения, но изголодавшееся тело сделало выбор за него. Он припал к горлышку и совершил первый глоток. Тьма и паника внутри него, наконец, начали отступать перед мощью новой, вампирской крови. Привет от сержанта Тем временем за много километров от Арканзаса, в стерильном, холодном подземном бункере ПОРОКа, глухо капнула вода. Ллойд со стоном пришёл в себя. Голова раскалывалась от удара, а в глазах стояла мутная пелена. Попробовав шевельнуться, он услышал тяжёлый металлический звон — он был намертво прикован толстыми наручниками к тяжёлому железному стулу посреди абсолютно пустой комнаты допросов. Перед ним горела лишь одна тусклая люминесцентная лампа. Щёлкнул электронный замок, и тяжёлая герметичная дверь бункера отъехала в сторону. В комнату уверенным шагом вошёл человек в идеальной форме оперативника ПОРОКа. Это был Джексон — выживший командир отряда, которого Ллойд считал погибшим. На его лице играла самодовольная, хищная ухмылка. — Мы знали, что ты вернёшься ради этого щенка, сержант, — с издёвкой протянул Джексон, останавливаясь в паре шагов от прикованного трибрида и скрещивая руки на груди. — Ты действительно думал, что искупил свои грехи, отсиживаясь в своём уютном гнёздышке с жёнушкой? Нет, Ллойд. Твоя настоящая миссия в аду только начинается. Организация не прощает предателей, но твоя кровь слишком ценна, чтобы просто пустить тебе пулю в лоб. Ллойд медленно поднял голову. На его лице, несмотря на ссадины и кровь, не было ни капли страха. Только безграничное, выжженное презрение. Он пристально посмотрел Джексону прямо в глаза, а затем резко набрал в рот слюну и с размаху смачно плюнул бывшему сослуживцу прямо в лицо. Пока Джексон в ярости вытирал щеку рукавом, Ллойд, насколько позволяла длина цепей, с трудом приподнял скованную руку и демонстративно, с глумливой улыбкой показал ему средний палец. — Пошёл ты к чёрту, Джексон, — хрипло, но твёрдо отрезал Ллойд. — И передай своему начальству, что этот стул — единственное, что вы от меня получите.

***

«Две стороны ада: Гость Элайджи, раскаяние Макса и ярость сержанта»

Тени прошлого Элайджа стоял, не шелохнувшись, пока Феликс жадно допивал последние капли. Когда сосуд опустел, парень вытер рот тыльной стороной ладони, его глаза прояснились, хотя в них всё еще отражался глубокий шок. Элайджа внимательно всмотрелся в лицо своего новообращенного протеже. Его голос прозвучал тихо, почти вкрадчиво, как в зале суда: — Скажи мне, Феликс... что ты помнишь? Как тебя зовут? Феликс поднял на него взгляд — теперь уже холодный, вампирский, но всё еще полный человеческой растерянности. — Меня зовут Феликс... — его голос окреп. — Я сбежал из детского дома. Хотел начать новую жизнь. Но через три часа на меня напали... те военные. Какой-то парень... он пытался меня защитить, он встал между ними и мной. — Феликс нахмурился, пытаясь восстановить картинку. — Потом я ничего не помню. Только два выстрела, и всё... я вырубился. А когда очнулся, никого не было. Только темнота. При упоминании «парня» и «двух выстрелов» сердце Элайджи пропустило удар. Он знал, что в Ллойда стреляли... он знал, что его племянник был там. Элайджа застыл, подавляя в себе ледяной ужас. Нет. Только не это. Он изо всех сил старался отогнать мысль о том, что Ллойд погиб, что он не успел, что уже слишком поздно. Его лицо осталось маской невозмутимости, лишь желваки на скулах едва заметно дернулись. Элайджа медленно снял свой безупречный пиджак. Стояла прохладная ночь, и, увидев дрожь парня — то ли от холода, то ли от шока, — он накинул ткань на плечи Феликса. — Пойдем, — сказал Элайджа, разворачиваясь в сторону выхода из переулка. Феликс, сжимая края дорогого пиджака, неуверенно сделал шаг вслед за ним. — Куда? — тихо спросил он, оглядываясь по сторонам. — Если в детский дом, то нам в другую сторону, туда нельзя... Элайджа остановился и, не оборачиваясь, ответил холодным, отрезающим тоном: — Мне не нужен твой детский дом. И тебе он больше не понадобится. Идем, здесь опасно. Он чувствовал, как внутри нарастает ярость. Если Ллойд был увезен, Элайджа перевернет этот город вверх дном, чтобы найти его. А сейчас его задача — уберечь этого парня, который стал свидетелем последнего момента свободы его племянника. Новый гость в логове львов Двери особняка Майклсонов распахнулись с привычным скрипом, но сегодня тишина в доме казалась Элайдже оглушительной. Он вошёл внутрь, чувствуя, как Феликс, всё еще закутанный в его пиджак, испуганно озирается по сторонам. В холле их встретил Клаус. Он стоял у камина, вертя в руках бокал с бурбоном, и его взгляд мгновенно пригвоздил Феликса к месту. — Элайджа, — протянул Клаус с характерной ехидной улыбкой, — объясни мне, что это за щенок? Ты решил пополнить наш зверинец? Надеюсь, он хотя бы не лает по ночам? Воздух в комнате стал тяжелым. Элайджа, не теряя своего ледяного спокойствия, сделал шаг назад, заслоняя собой Феликса. Его взгляд стал таким острым, что Клаус невольно осекся. — Никлаус, закрой свой рот, — голос Элайджи прозвучал тихо, но в нем слышалась сталь, которая обычно предшествовала буре. — Я не стану терпеть подобные комментарии. Когда Марсель предал нас, я не называл его щенком. Прояви хоть каплю достоинства. Клаус застыл. Упоминание Марселя всегда было болезненным, а сравнение с ним в таком контексте явно выбило его из колеи. Он лишь сжал челюсти, глядя на брата с яростью, смешанной с удивлением. Элайджа, не дожидаясь ответа, взял Феликса за плечо и уверенно повел его вверх по лестнице, в сторону своих комнат. В полумраке коридора они прошли мимо Кола, который, прислонившись к дверному косяку, с интересом наблюдал за происходящим. Он лишь хмыкнул, проводив их насмешливым взглядом, но вмешиваться не стал. В доме стояла странная тишина. Эмили, измученная ожиданием и тревогой, уснула в кресле в гостиной, а Луна, совершенно обессиленная от переживаний за брата, забылась беспокойным сном в соседней комнате. Никто из них не знал, что под этой крышей только что поселился тот, кто видел последние минуты свободы Ллойда... Истина в глазах вампира Кол, не дожидаясь, пока Клаус придет в себя от дерзости брата, сделал шаг к гибриду. Его глаза блестели от предвкушения новой драмы. — Гляди, Ник, — протянул он с самым издевательским выражением лица, — наш «благородный олень» завел себе олененка. Решил поиграть в папочку, чтобы заглушить тоску по старым временам? Кол громко рассмеялся, звук его голоса эхом отразился от высоких потолков особняка, и в следующее мгновение он просто растворился в воздухе, оставив Клауса стоять с перекошенным от ярости лицом. Тем временем в комнате Элайджи Феликс, наконец, начал приходить в себя после шока обращения. Он сидел на краю массивной кровати, и его глаза, привыкшие к новой остроте зрения, бегали по стенам. Вдруг он заметил движение за окном — оно было слишком быстрым для человека. Он услышал, как бьются сердца всех находящихся в доме людей... и как они не бьются у других. Дыхание Феликса участилось. Страх, который он подавлял с момента пробуждения, накрыл его ледяной волной. Он попятился, натыкаясь спиной на стену, и его расширенные зрачки выдавали охватившую его панику. Он понял. Он больше не среди людей. Элайджа, который всё это время неподвижно сидел в кожаном кресле напротив, наблюдая за парнем, мгновенно поднялся. В его движениях не было ни капли агрессии — только неземное спокойствие. Он сделал шаг вперед, и его голос, низкий и обволакивающий, словно гипнотическая музыка, заполнил комнату: — Дыши, Феликс. Посмотри на меня. Он остановился на расстоянии вытянутой руки, не нарушая личного пространства парня. — Да, ты в доме вампиров. Да, твои чувства теперь не обманывают тебя — мы те, кого в сказках называют монстрами. Но посмотри, где ты находишься. Ты здесь не в клетке, как в той лаборатории. Ты здесь, потому что я дал тебе жизнь, когда у тебя её отняли. Элайджа слегка наклонил голову, и в его взгляде, направленном на Феликса, было столько искреннего участия, что паника парня начала медленно отступать. — Страх — это естественная реакция, — продолжал он успокаивающе. — Но здесь, под этой крышей, тебе нечего бояться. Ты больше не добыча, Феликс. Ты часть моего дома. И поверь мне, тот, кто причинил тебе боль сегодня... он никогда больше не сможет до тебя дотянуться. Сломанный щит и ад в бункере Пока в особняке бушевали скрытые бури, Макс одиноко сидел в тёмном гараже. Он до сих пор сжимал в руках свою старую куртку, которой укрывал Ллойда. На душе было чернее ночи. Парень наконец осознал, насколько несправедливыми, глупыми и жестокими были его слова: «Лучше бы ты подох». Осознание вины резало без ножа. В этот момент к нему тихо подошла его взрослая сестра Миа. Она ничего не сказала, лишь молча положила руку ему на плечо, разделяя этот груз раскаяния на двоих. А тем временем за десятки километров от них, в затерянном стерильном бункере ПОРОКа, Ллойд проходил через настоящий ад. Джексон решил силой проверить свои тактические догадки. По его приказу в комнату допросов запустили мерзкую тварь — шныря. Ллойд, накрепко прикованный к стулу, не мог уклониться. Существо с истошным писком прыгнуло и мертвой хваткой вцепилось трибриду прямо в шею, впрыскивая смертоносный вирус. Ллойд яростно зашипел от дикой боли. Сдерживать скрытую мощь и маскироваться под человека больше не было сил. Контроль рухнул. Произошло непоправимое — раскрытие его истинного, дремлющего потенциала. Правый глаз Ллойда вспыхнул ярко-красным, вампирским цветом, а левый — налился чистым золотисто-жёлтым волчьим пламенем. Из его рта выдвинулись острые вампирско-волчьи клыки. Сержант издал такой оглушительный, первобытный рык, что Джексон невольно отшатнулся к стене. Чудовищный вирус шныря, столкнувшись с первородной кровью Майклсонов, с громким шипением растворился в венах Ллойда, так и не сумев заразить его. Укус на шее молниеносно затянулся на глазах изумлённых ученых, не оставив даже малейшего следа. Ллойд резко рванулся вперёд, вырывая крепления стула из бетона, одним мощным движением клыков насмерть перекусил хребет шнырю и выплюнул мертвую тушу на пол. Тяжело дыша, трибрид поднял свои разноцветные, светящиеся в полумраке глаза на онемевшего командира и яростно зашипел прямо в лицо Джексону, готовый разорвать весь этот бункер в клочья.

***

«Цена свободы: Свободная шея, семейный сбор и усыплённый трибрид»

Цена милосердия Феликс судорожно выдохнул, чувствуя, как гипнотический ритм голоса Элайджи медленно вытесняет панику из его разума. Его сердце, которое теперь билось, лишь когда он этого хотел, начало замедляться. Он медленно сполз по стене, приходя в себя. В комнате воцарилась тяжёлая, но уже не враждебная тишина. Феликс поднял взгляд на Элайджу. Его глаза, всё ещё красные от недавнего обращения, теперь выражали не страх, а острое, почти болезненное любопытство. — Зачем? — голос Феликса прозвучал хрипло, он откашлялся и повторил громче: — Зачем вы это сделали? Вы ведь могли просто пройти мимо. Или... добить меня, чтобы я не мучился. Почему именно я? Элайджа не ответил сразу. Он медленно подошёл к окну и всмотрелся в ночную тьму, словно ища ответ в бесконечных тенях города. Его плечи, обычно идеально прямые, казались сейчас немного опущенными под тяжестью невидимого груза. — Ты спрашиваешь, почему я выбрал тебя? — Элайджа обернулся, и в его глазах Феликс увидел не холод вечности, а странную, глубокую печаль. — Ты видел того парня, Ллойда, который пытался защитить тебя. Ты видел, как он рисковал собой ради незнакомца. В этот момент я увидел в тебе не просто жертву, а отражение того, что мы, вампиры, утратили сотни лет назад — чистое, бескорыстное мужество. Элайджа сделал шаг к нему, его голос стал жёстче, почти болезненно искренним. — Ты спросил, мог ли я бросить тебя? Да. Это было бы проще. Но в моей жизни было слишком много смертей, за которыми я стоял и просто смотрел. Я поклялся, что не позволю этому повториться. Я спас тебя не из жалости, Феликс. Я спас тебя, потому что этот мир полон монстров, которые считают, что имеют право распоряжаться чужими жизнями. Я спас тебя, чтобы доказать... самому себе, что в этом мире всё ещё есть место для милосердия. Он пристально посмотрел на парня, ожидая его реакции. — Я не предлагаю тебе быть моей «игрушкой». Я предлагаю тебе силу, которую ты сможешь направить против тех, кто пытался тебя сломать. Ты станешь не просто вампиром, Феликс. Ты станешь моим клинком против тех, кто совершает такие вещи, как сегодня. Ты принимаешь этот дар? Феликс замер. Его жизнь, до этого момента полная унижений и страха перед приютами и «людьми в форме», вдруг обрела чёткую цель. Он больше не был беглецом. Он стал тем, кто может дать отпор. Гордость, рождённая в грязи Феликс хмыкнул, и в этом звуке было столько горечи, сколько не накопилось за века у многих вампиров. Он поднялся на ноги, его кулаки сжались до побелевших костяшек. — Клинок? — голос Феликса дрожал, но не от страха, а от ярости. — Вы все одинаковые. Думаете, раз вы дали мне эту кровь, раз спасли от пуль, то купили меня целиком? Я с самого рождения был никем. Моя мать продавала себя, мой отец — убийца и наркоман, гниющий в тюрьме. Всю жизнь меня считали отбросом, а теперь вы хотите, чтобы я стал вашим оружием? Феликс сделал шаг к Элайдже, прямо в его личное пространство, не боясь силы, которая исходила от Первородного. — «Клинок» — это просто красивое слово для той же самой «игрушки». Мне не нужна эта сила, если цена — снова стать чьим-то инструментом! Вы спасли меня, чтобы я мог убивать по вашему приказу? Тогда вы ничем не лучше тех, кто держал меня в той машине! Он резко выдохнул, глядя Элайдже прямо в глаза, в которых отражалась вечность. — Лучше смерть, чем быть чьим-то слугой. Лучше закончить всё прямо сейчас, пока я ещё помню, каково это — быть человеком. Убейте меня, Элайджа. Сделайте это, если вы не можете предложить мне ничего, кроме роли вашего личного палача. В комнате повисла тишина, такая плотная, что казалось, можно услышать, как остывает воздух. Феликс стоял перед одним из самых опасных существ в мире, выставив напоказ свою беззащитную шею, ожидая финала. Он предпочел бы рассыпаться в прах, чем снова позволить кому-то решать, как ему жить и кого убивать. Отражение боли Феликс зажмурился, ожидая удара или смертельного захвата. Его тело напряглось, готовое к концу. Но секунды тянулись, а тишина оставалась незыблемой. Ни крика, ни удара, ни даже гнева. Он открыл глаза. Элайджа не двигался с места — он стоял, по-прежнему сохраняя свою безупречную осанку, но в его позе что-то изменилось. Первородный медленно подошёл к нему, мягко, но настойчиво усадил на кровать и так же молча снял с плеч парня свой дорогой пиджак. Феликс вздрогнул, когда холодный воздух коснулся кожи, но Элайджа не проронил ни слова. Развернувшись, он отошёл к массивному дубовому шкафу, спиной к Феликсу. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Элайджа смотрел на своё отражение в зеркале, но не видел себя. В его голове, как заевшая пластинка, звучали слова парня: «мать — проститутка», «отец — убийца», «тюрьма». Он представил жизнь этого мальчика — без дома, без защиты, без единого человека, который мог бы просто сказать доброе слово. Феликс не знал, что такое родительская любовь — он знал только предательство, грязь и ожидание удара. Элайджа почувствовал странный укол в груди — чувство, которое он не испытывал веками. Он осознал, как жестоко он ошибся, предложив парню «быть клинком». Он хотел спасти его жизнь, а вместо этого предложил ему новую тюрьму, лишь сменив хозяина с организации ПОРОК на себя. «Он прав, — пронеслось в голове Элайджи. — Для него я ничем не отличаюсь от тех, кто сломал его жизнь. Он искал спасения, а я предложил ему еще одну цепь». Элайджа медленно выдохнул, опираясь ладонями о край шкафа. Он был «благородным» Майклсоном, он строил планы на столетия вперёд, но в этот момент он чувствовал себя беспомощным перед лицом боли этого ребёнка. Как можно предложить верность тому, кто никогда не знал, что такое любовь? Он медленно выдохнул. Внутри него созревало новое решение, совсем не похожее на то, что он планировал пять минут назад. Призыв к действию и сокрушительный газ Пока Элайджа переосмыслил свои мотивы, в тёмном гараже особняка разворачивалась другая драма. Мия, заметив безмолвные слёзы брата над старой курткой отца, подошла и крепко сжала его плечо. — Папа ушел, потому что защищал нас, — тихо, но твёрдо произнесла Мия. — Но сейчас его телефон отключен слишком долго. Мама уже сходит с ума, Макс. Хватит плакать над курткой. Нам нужно найти дедушку Клауса и разобраться, что происходит. Живо утри слёзы. Мы должны действовать. Макс шумно втянул воздух, сжал куртку в кулаке и согласно кивнул сестре. Час пустых обид прошёл — пришёл час отвечать за свои слова. А в это время в подземных застенках бункера Джексон, оправившись от первобытного страха после яростной демонстрации гибридного оскала Ллойда, лихорадочно застучал по кнопкам пульта управления. Увидев разорванную тушу шныря и мгновенно зажившую рану на шее пленного, командир осознал, какая невероятная, беспрецедентная биологическая сила сокрыта в этом человеке. — Включить систему экстренной изоляции! Живо! — гаркнул Джексон в микрофон испуганным учёным за стеклом. — Подать в сектор допросов усыпляющий газ максимальной концентрации! Выше норму в три раза! В потолке бункера со свистом открылись клапаны, и комнату мгновенно заволокло густым, зеленоватым туманом парализующего токсина. Ллойд, всё ещё прикованный к погнутому стулу, яростно и протестующих шипел, обнажая клыки и пытаясь разогнать газ взмахами скованных рук. Правый красный и левый золотой глаза яростно горели сквозь мглу. Джексон, глядя на него через бронированное стекло, хищно улыбнулся: — Ты не просто штурмовик, Ллойд. Ты идеальное биологическое оружие ПОРОКа. Теперь мы выкачаем твою трибридную кровь до последней капли. Нам плевать, сколько раз придётся тебя усыплять. Ллойд сделал ещё один судорожный вдох, его мощное тело начало биться в конвульсиях, сопротивляясь яду. Но концентрация была слишком велика. Протестующий рык перешёл в хрип. Силы покинули сержанта, его разноцветные глаза медленно закатились, он окончательно потерял сознание и безвольно рухнул вместе со стулом на холодный пол.

***

«Семейные раны Майклсонов: Исповедь Клауса, закон Элайджи и бездна вековой боли»

Право на имя Элайджа смотрел на закрытую дверь, чувствуя, как внутри него идет борьба. Он мог бы просто открыть её и позволить Феликсу уйти в темноту — это было бы «честно», но это снова превратило бы парня в игрушку обстоятельств, которую швыряют из стороны в сторону, как футбольный мяч. Он не станет так поступать. Ни с ним, ни с кем-то еще. Феликс, наблюдая за спиной Первородного, хмуро бросил: — Вы чего застыли? Я могу уйти, мне всё равно нечего терять. Меня найдут рано или поздно, таких как я, из детдомов, никто не ищет долго. Элайджа резко обернулся, его взгляд был пронзительным и абсолютно серьезным. Он прервал парня на полуслове, его голос прозвучал как приговор судьбе: — Никто тебя не найдет, если ты будешь находиться под защитой закона, — отрезал Элайджа. — Твои родители... они не могут и не хотят заботиться о тебе. Это делает их положение крайне уязвимым для юридического процесса. Он подошёл ближе, делая паузу, чтобы каждое его слово дошло до сознания Феликса. — Их возможно лишить родительских прав — если их уже не лишили из-за их преступлений. В этом мире, Феликс, бумага с печатями часто оказывается сильнее любого оружия. Если я усыновлю тебя в законных рамках, ты перестанешь быть «сиротой из детдома». Ты станешь частью семьи Майклсонов. Ты получишь имя, защиту и ресурсы, которые не позволят ни одной организации даже приблизиться к тебе. Элайджа сжал челюсти. Он помнил, как многие искали опекунства над сиротами лишь ради государственных выплат, превращая детей в инструмент для обогащения. — Опекунство — это выход для тех, кто ищет денег, а не для тех, кто хочет воспитать ребенка, — выдохнул Элайджа, глядя в окно, где в ночной мгле тонул город. — Я не ищу выгоды. Я готов взять на себя полную ответственность. Я хочу усыновить тебя, Феликс. Стать тем отцом, которого у тебя никогда не было, и дать тебе щит, который не пробьет ни один автомат в мире. В комнате стало тихо. Феликс смотрел на Элайджу, не веря своим ушам. Этот могущественный, пугающий человек предлагал не «клинок», а свое имя. Свою фамилию. Свое участие. Тень прошлого Элайджа подошёл ближе, но не нависал над ним, как обычно, а опустился на край кровати, сохраняя дистанцию. Он посмотрел на Феликса — на парня, чье лицо еще недавно было маской отчаяния. — Я не прошу тебя отвечать сию минуту, — мягко сказал он. — Ты привык, что за тебя всё решают другие: система, родители, военные. Но я не хочу быть еще одним таким человеком в твоей жизни. Я предлагаю тебе не службу, а семью. Я предлагаю тебе безопасность и имя, которое заставит мир отступить. Но решение — только за тобой. Ты хочешь, чтобы я стал тем, кто даст тебе дом? Или ты предпочитаешь искать свой путь самостоятельно? Я приму любой твой выбор. Феликс отвел взгляд, глядя в пол. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием парня. Прошла минута, вторая, третья... Феликс наконец поднял на Элайджу глаза, в которых смешались недоверие и горькая правда жизни. — Мне нужно время, — тихо проговорил он. — Я понимаю, что его у меня нет, и что завтра мне нужно вернуться в детдом... Но я скажу одно: у вас ничего не выйдет. Никто не лишал их родительских прав. Мой отец... он через месяц выходит из тюрьмы. Он наверняка заберёт меня, чтобы я работал на него, добывая деньги на бутылку. Он всегда так делал. Голос Феликса сорвался на шепот. Для него закон не был защитой — закон был тем, что приковывало его к его «семье». Он видел в словах Элайджи лишь благие намерения, которые разобьются о холодную бюрократическую стену. Элайджа слушал его, и его челюсть медленно сжалась. Он не злился на Феликса, он злился на систему, которая позволяла таким людям, как отец Феликса, распоряжаться чужой судьбой. — Феликс, — голос Элайджи был тихим, но в нем прозвучало нечто пугающе уверенное. — Ты привык к тому, что закон — это клетка. Но ты забыл, с кем имеешь дело. В этом мире есть люди, которые пишут законы, и есть люди, которые заставляют их исполняться в своих интересах. Я — один из вторых. Если я решил, что этот человек больше не будет иметь на тебя никакого влияния, поверь — так оно и будет. Элайджа поднялся, его силуэт в полумраке комнаты казался почти нереальным. — Твое время на раздумья никто не ограничивает, — добавил он, направляясь к выходу. — Но пока ты здесь, ты под моей защитой. И ни один человек из твоего прошлого не переступит порог этого дома, чтобы причинить тебе вред. Ни отец, ни военные, ни кто-либо еще. Разрыв связей Элайджа спустился в холл, его шаги звучали жестко и уверенно. Клаус ждал его у камина. Он слышал всё. Каждое слово, каждое обещание, которое Элайджа дал «щенку» наверху. — Ты серьезно? — прошипел Клаус, делая шаг навстречу. В его глазах полыхал гибридный огонь. — Ты хочешь усыновить этого щенка? Ты окончательно выжил из ума, брат? Наверху, в тишине комнаты, Феликс застыл. Его вампирский слух улавливал каждое слово, доносившееся из холла. Он прижался к двери, боясь даже дышать. Элайджа остановился прямо перед Клаусом. В его глазах не было привычной усталости, только холодная, кристально чистая ярость. — Какой же я идиот, — тихо, но отчетливо произнес Элайджа. — Столько лет я защищал тебя, Никлаус. Я закрывал глаза на твои грехи, я оправдывал твои убийства, я не хотел смотреть правде в глаза. Ты хоть и не сын Майкла, но ты — его копия. Посмотри на себя! Взгляд убийцы, самодовольные жесты... ты никогда не изменишься. Клаус хотел что-то ответить, но Элайджа подошёл еще ближе, вторгаясь в его личное пространство так, как не позволял себе десятилетиями. — Ты прав в одном, — продолжал Элайджа, и в его голосе дрогнула сталь. — Того брата, который всегда был на твоей стороне, больше нет. Ты даже не заметил, что твой собственный сын пропал. Тебе плевать на Ллойда, верно? Тебе плевать на всех, кроме себя и своей власти. Элайджа указал пальцем на грудь Клауса. — А теперь слушай внимательно. К тому мальчику наверху не лезь. И если тебе так хочется кого-то называть «щенком», зови так Марселя — того, кто предал тебя. Но Феликса ты не тронешь. Он мой. И я сделаю всё, чтобы он никогда не стал таким, как ты. В холле воцарилась гробовая тишина. Клаус стоял, ошеломленный тем, что Элайджа впервые не просто спорит, а открыто презирает его. Наверху Феликс отшатнулся от двери. Он не ожидал, что Элайджа готов пойти на такой разрыв с собственной семьей ради него. Страх сменился странным чувством — смесью шока и чего-то похожего на преданность. Впервые за всю жизнь кто-то выбрал его, а не свою выгоду. Исповедь монстра Клаус зарычал, его глаза на мгновение вспыхнули желтым огнем, а вены под глазами вздулись. Вся его самоуверенность трещала по швам. — Я не похож на Майкла! — прошипел он, едва сдерживаясь, чтобы не броситься в атаку. — Но я вижу... я вижу, что ты, мой собственный брат, презираешь меня! Элайджа не дал ему договорить. В одно мгновение, быстрее, чем глаз мог уловить, он пересек разделявшее их расстояние и впечатал Клауса в стену, с силой схватив его за грудки. Их лица оказались в дюймах друг от друга, и в глазах Элайджи не было привычной снисхождения — только ледяной гнев. — Твоя паранойя не знает границ, Клаус! — прошипел Элайджа, встряхнув брата так, что по комнате пронеслась дрожь. — Ты не мой брат по отцу, это правда. Но ты — мой брат по крови, по матери. Или ты уже настолько потерял рассудок, что начал сомневаться и в этом? Ты готов искать врагов даже там, где их никогда не было, лишь бы не признавать очевидного: твои собственные поступки превратили тебя в монстра, которого ты сам так боялся увидеть в Майкле. Клаус замер, ошеломленный. Он привык, что Элайджа всегда был его опорой, его оправданием. Но сейчас перед ним стоял другой человек — тот, кто больше не собирался играть роль второго плана в театре абсурда Никлауса Майклсона. — Ты боишься презирать себя, — продолжал Элайджа, понизив голос до опасного шепота, — поэтому ты проецируешь это презрение на всех вокруг. На Марселя, на меня... а теперь и на мальчика, у которого нет никого, кроме меня. Клаус усмехнулся, но эта улыбка не была его фирменной — она была горькой, искажений болью, которую он прятал веками. Его пальцы, вцепившиеся в воротник Элайджи, ослабли. — А ты слепой, братец, — прошептал Клаус, и в его голосе впервые прорезались нотки настоящего отчаяния. — Ты не видишь иронии. Я не только не сын Майкла... я и для Эстер был приемышем. Подкидышем. Ты не хотел замечать, что меня ненавидел не только Майкл, но и Эстер. Она смотрела на меня так, будто я — ошибка, которую она совершила, но не решилась исправить. Хоть я и её сын по праву рождения, но не по праву жизни. Элайджа застыл. Его хватка на грудках Клауса разжалась. Вся уверенность, вся его праведная ярость вдруг показались мелкими перед лицом этой вековой, кровоточащей раны брата. — Ты думаешь, я жажду власти ради самой власти? — Клаус отстранился, его глаза были пустыми, лишенными привычного блеска безумия. — Я жаждал признания. А когда понял, что в этой семье его нет, я решил, что возьму его силой. Если тебя не любят, тебя должны бояться — это единственный закон, который я выучил. Наверху, в коридоре, Феликс стоял, вцепившись в дверной косяк. Он слышал всё. Он пришел сюда, ожидая увидеть двух монстров, которые спорят из-за него, как из-за вещи, а вместо этого услышал историю о двух бесконечно одиноких душах, которые сломали друг друга. Его собственная обида на родителей — на наркомана-отца и мать — вдруг померкла перед этой бездной. Он осознал: Майклсоны не просто «плохие парни». Они — искалеченные дети, которые так и не смогли повзрослеть.

***

«Цена заблуждения: Слеза гибрида, мнимая гибель и бремя памяти»

Иллюзия щита Клаус продолжал стоять, прижатый братом к стене. Его дыхание было тяжелым, но в нем больше не было ярости — только та самая бездна отчаяния, которую он скрывал за маской тирана. — Ты замечаешь всех, Элайджа, — прошептал Клаус, и в его голосе не было и следа былой угрозы. — Ты заметил ту боль в этом мальчике, ты разглядел его страх, его нужду в защите. Ты бросился спасать его, даже не зная, кто он такой. Но за всё это время, за все эти века... ты так и не заметил моей боли. Элайджа застыл. Хватка на грудках Клауса ослабла, его пальцы безвольно соскользнули вниз. Казалось, слова брата пробили брешь в его идеально выстроенной защите. Он хотел возразить, сказать, что всегда был рядом, но каждое слово, которое приходило на ум, казалось пустым оправданием. — Ты много веков был моим щитом, — продолжал Клаус, глядя прямо в глаза брату с пугающей прямотой. — Ты закрывал меня от мечей, от пуль, от нападок Майкла. Ты был идеальным стратегом. Но ты никогда не был моим братом. Никогда. Ты видел во мне проблему, которую нужно решить, или монстра, которого нужно держать на поводке «благородства». Но ты не видел того, кто нуждался не в твоем покровительстве, а в твоем доверии. Элайджа сделал шаг назад, словно отступил от края пропасти. Его лицо, обычно невозмутимое, исказилось от осознания. Он осознал, что все эти годы, защищая Клауса, он на самом деле отталкивал его, не давая ему быть просто уязвимым человеком, которым тот был глубоко внутри. — Я думал, что спасаю тебя, — голос Элайджи прозвучал почти надтреснуто. — Я верил, что, не давая тебе погрузиться во тьму, я даю тебе шанс на искупление. — Ты не давал мне шанса, — горько усмехнулся Клаус, отворачиваясь к камину. — Ты просто не хотел, чтобы твое «творение» испортилось. Наверху, на лестнице, Феликс, который слышал каждое слово, невольно сделал шаг вперед. Его сердце — вампирское, новое, жаждущее жизни — сжималось от жалости к ним обоим. Он понял, что этот дом — не просто особняк, это мавзолей их разбитых судеб. И если Элайджа хочет усыновить его, он должен понять: нельзя спасти одного, игнорируя боль другого. Сломленные, но живые Клаус стоял спиной к брату, устремив взгляд в танцующее пламя камина, которое отражалось в его застывших глазах. Он чувствовал себя обнаженным, лишенным той брони из ярости и власти, которую выстраивал веками. Элайджа не произнес ни слова — слова здесь стали бы лишь шумом. Он подошёл со спины и без предупреждения мягко развернул брата за плечо. Клаус не сопротивлялся; его тело, привыкшее к постоянному напряжению, внезапно обмякло. Элайджа обнял его — крепко, до хруста в суставах, словно пытаясь удержать Клауса от падения в ту самую бездну, о которой тот только что говорил. Клаус застыл. На мгновение показалось, что он оттолкнет брата, но вместо этого он прикрыл глаза. И тогда произошло то, во что невозможно было поверить: по его щеке медленно скатилась единственная слеза — горький кристалл боли, которую он не выпускал наружу тысячу лет. Его руки, которые привыкли сжимать клинки и ломать жизни, медленно, с дрожью в пальцах, поднялись и неуверенно легли на плечи Элайджи, прижимая брата в ответ. Это был не жест силы. Это был жест капитуляции перед самим собой. В этой тишине, нарушаемой лишь треском поленьев, два Первородных вампира — существа, которых боялся весь мир, — выглядели как два одиноких мальчика, потерявшихся в огромном мире, где их никто никогда по-настоящему не обнимал. На лестнице, в полумраке коридора, Феликс стоял, забыв, как дышать. Он видел эту сцену, и его собственная ненависть, его страх перед «монстрами» — всё это рассыпалось в прах. Он понял, что Элайджа хочет усыновить его не для того, чтобы заменить ему отца, а для того, чтобы в этом доме, полном вековой боли, наконец появилось место для чего-то чистого. Элайджа, всё еще прижимая к себе брата, вдруг поднял глаза и посмотрел в сторону лестницы. Он знал, что Феликс там. Но вместо того, чтобы прогнать его, он лишь чуть сильнее сжал плечо Клауса, молчаливо приглашая Феликса разделить этот момент — момент, когда семья перестала быть театром абсурда и начала становиться чем-то настоящим. Тишина после бури Элайджа продолжал стоять, глядя на танцующее пламя камина, но он не выпускал брата из объятий. Если быть совсем реалистом, то это Клаус, словно боясь, что этот момент — лишь иллюзия, не выпускал Элайджу, вцепившись в него с отчаянной, детской хваткой. В холле царила глубокая, умиротворяющая тишина. Клаус медленно приоткрыл глаза. Сначала он смотрел в пол, все еще не в силах сразу вынести чей-то взгляд, но затем медленно перевел глаза на лестницу. Там, в полумраке, стоял Феликс. В этот момент в глазах Клауса не осталось прежнего ядовитого пренебрежения. Он больше не видел в парне «щенка» или обузу. Он видел лишь отражение своей собственной боли — потерянного ребенка, который так долго пытался выжить в мире, где никому не было дела до его сердца. Клаус не стал рычать, не стал угрожать. Он просто посмотрел на Феликса, и в этом взгляде было странное, почти отеческое спокойствие. Он едва заметно кивнул в сторону комнаты, давая понять: «Иди, тебе здесь больше ничего не угрожает. Драки не будет». Феликс почувствовал, как ком подкатил к горлу. Этот взгляд Клауса был красноречивее любых извинений. Клаус снова прикрыл глаза и с облегчением, которое копилось в нем столетиями, оперся лбом об плечо Элайджи. Его плечи, наконец, перестали дрожать. Он позволила себе роскошь просто быть братом, а не королем, просто человеком, который нашел опору в единственном существе, знавшем его настоящим. Элайджа почувствовал этот выдох брата и едва заметно улыбнулся, прикрыв глаза. Он знал, что Феликс сейчас уходит в свою комнату, но это уже был другой Феликс. Больше не напуганный пленник, а свидетель того, что даже самые глубокие раны могут затянуться, если рядом есть тот, кто готов их разделить. Горькая правда Элайджа сжал брата еще сильнее, чувствуя, как в нем самом всё внутри сжимается от тяжести этих слов. Он знал, что этот момент — точка невозврата. — Никлаус... — тихо начал он, и в его голосе прозвучало столько боли, что Клаус мгновенно замер, инстинктивно почувствовав неладное. — Я должен сказать тебе кое-что насчет твоего сына. Тебе это не понравится, и Эмили... лучше ей об этом не знать. Клаус отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть брату в глаза. Его лицо снова стало бледной маской, но в глубине зрачков уже разгорался страх. — О чем ты, Элайджа? — прошептал он, и в этом голосе была надежда, которая сейчас должна была умереть. Элайджа собрался с духом, его челюсть сжалась. Он понимал, что каждая секунда тишины — это пытка. — Ллойда больше нет, — выдохнул он. — Он спас этого мальчика, Феликса, от солдат. Он принял удар на себя... но те выстрелили дважды. Они целились в них обоих. На лестнице Феликс вздрогнул. Его сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью. Он вспомнил тот день, те страшные секунды: шум, крики, запах гари... и два выстрела, разорвавший тишину. «Один достался мне, — с ужасом осознал он, — а второй...» Внизу, в холле, Клаус замер. Весь мир вокруг него словно перестал существовать. Он не кричал. Он не метался в ярости. Он просто стал похож на статую, высеченную из холодного, безжизненного камня. — Ты хочешь сказать, — голос Клауса был едва слышным, мертвым шепотом, — что он погиб, спасая этого щенка? Мой сын... погиб из-за него? Элайджа не ответил, лишь еще крепче прижал брата, словно пытаясь защитить его от осознания этой правды. — Мне жаль, Никлаус, — прошептал Элайджа. — Мне бесконечно жаль. Феликс, стоявший на лестнице, почувствовал, как к горлу подступил ком. Его собственная жизнь внезапно обрела ужасную цену — цену жизни сына Клауса. Теперь он понимал, почему Элайджа так отчаянно хотел его защитить, почему он так настаивал на усыновлении. Это была не просто опека. Это было единственное, что связывало его с Ллойдом — память о его последнем подвиге. Тяжесть наследия Клаус медленно перевел взгляд с Элайджи на лестницу. В его глазах на мгновение вспыхнула такая животная ярость, что казалось, сам воздух в комнате наэлектризовался. Он увидел Феликса, стоящего в тени, и первое, что пронеслось в его голове — ослепляющая, горькая мысль: «Это из-за него. Из-за этого ребенка Ллойда больше нет». Но затем он посмотрел глубже. Он увидел, как Феликс дрожит, как он прижимает руку к тому месту, где в него попала пуля. Клаус увидел не врага, а того, за кого Ллойд отдал свою жизнь. Он осознал, что если он тронет Феликса, то сам пойдет против последней воли собственного сына. Клаус медленно опустил голову, борясь с хаосом внутри. Он подумал об Эмили, о внуках — Максе, Мие, Диане, Адриане и Питере... Он подумал о своих дочерях, Луне и Хоуп. «Они ведь тоже должны знать, что их отец и брат был героем? Или они просто увидят очередную смерть?» — Я не хочу в это верить, — прошептал Клаус, и его голос сорвался, превратившись в хриплый стон. — Отцовское сердце... оно просто не позволяет мне принять это как правду. Он сделал глубокий, рваный выдох, будто ему не хватало воздуха в огромном особняке. Он посмотрел на Элайджу, который всё это время не сводил с него тревожного взгляда. — Я не стану мешать тебе с усыновлением, — глухо сказал Клаус, и каждое слово давалось ему с трудом. — Если Ллойд решил, что этот мальчик стоит его жизни... то я не имею права распоряжаться этой жизнью. Но в смерти сына... Клаус запнулся. Слов не хватало. Он не мог договорить, не мог озвучить то, что разрывало его изнутри. Он молча опустился в кресло, тяжело опершись на подлокотники, и закрыл лицо ладонью. Его плечи начали мелко подрагивать. Феликс, стоя на лестнице, затаил дыхание. В этот момент он понял: Клаус не просто «простил» его. Клаус принял на себя невыносимое бремя — бремя памяти. И теперь, под защитой Майклсонов, он был не просто «приемышем» Элайджи. Он стал частью семьи, за которую Ллойд заплатил самую дорогую цену. Тишина в гостиной была такой плотной, что казалось, слышно, как бьются сердца всех присутствующих. Впервые за долгое время в этом доме не было планов по захвату власти или мести. Была только общая, огромная, невосполнимая потеря.

***

«Когда затихает надежда: Скорбь в особняке и кровавый бунт Ллойда»

Собрание скорби В огромной гостиной особняка Майклсонов повисла удушающая, давящая тишина. Элайджа лично проследил, чтобы маленькие дети — Диана, Хоуп, Адриан и Питер — оставались наверху, в дальних комнатах, подальше от того кошмара, который сейчас должен был обрушиться на семью. На диване, бледная как полотно, сидела Эмили. С двух сторон к ней сидели Мия и Макс, которые изо всех сил старались казаться сильными, но их выбивала из колеи сама атмосфера. Кол хмуро стоял у окна, скрестив руки на груди. В комнате катастрофически не хватало поддержки: Стефан, Мика и Деймон ещё до начала этой катастрофы уехали в Мистик Фоллс, и связаться с ними сейчас было невозможно. В этот момент входная дверь тихо скрипнула. Из леса вернулся Ансель — старый вожак, чей волчий нюх уже почуял неладное. Он молча встал у порога, переводя тяжелый взгляд с Клауса на Элайджу. Элайджа сделал глубокий вдох, поправил манжеты и посмотрел на Эмили. — Мне бесконечно жаль... — его голос, обычно твердый, дрогнул. — Ллойда больше нет. Мой племянник... он погиб в переулке, защищая мальчика-сироту от солдат. Он принял удар на себя. Эмили беззвучно ахнула, закрывая рот ладонями, а Мия разрыдалась, утыкаясь матери в плечо. Макс замер, его кулаки сжались до хруста костей. Рекс, черная бессмертная немецкая овчарка, лежавший у ног Макса, вдруг жалобно, протяжно заскулил. Пес опустил голову на лапы, его массивное тело дрожало — верный пес терзал себя за то, что в тот злополучный вечер остался дома и не пошёл со своим хозяином в магазин. Гостиную затопила чистая, беспримесная скорбь. Ярость в кандалах А в это же время, глубоко под землей, в стерильной и холодной лаборатории бункера ПОРОКа, разворачивался настоящий ад. Ллойд висел на тяжелых цепях, опутанный десятками трубок и капельниц. Командир Джексон стоял за пультом, наблюдая, как в резервуары стекает густая, сияющая трибридная кровь. Но человеческая наука оказалась бессильна против магии природы. Из-за бешеной гибридной регенерации плоть Ллойда затягивалась слишком быстро — мышцы и кожа буквально выталкивали инородные предметы, намертво зажимая иглы прямо внутри вен и с треском ломая дорогое медицинское оборудование. Ллойд резко открыл глаза. Левый золотой волчий глаз и правый вампирский красный горели первобытной яростью. Он оскалился, обнажая клыки, и сквозь кашель прохрипел: — Мой отец — Никлаус Майклсон. Когда он поймет, что я жив, ваш бункер станет вашей братской могилой! Не успел Джексон отдать приказ об очередной дозе газа, как Ллойд сделал мощный, молниеносный рывок. Стальные звенья цепей со звоном лопнули, не выдержав силы первородного трибрида. В долю секунды Ллойд смазался в пространстве и оказался прямо за спиной командира. Кровавый долг и незваный гость Джексон даже не успел обернуться, как мертвая хватка Ллойда зафиксировала его голову. Трибрид с яростным рыком вцепился клыками ему в шею, жадно, огромными глотками выпивая теплую человеческую кровь. — А-а-агх! — закричал Джексон, теряя ориентацию. Он швырялся из стороны в сторону, бился спиной от стены к стене, пытаясь скинуть с себя разъяренного монстра, но хватка Ллойда была железной. Стены лаборатории окрасились багровыми каплями, а датчики аппаратуры бешено пищали. В углу лаборатории, за массивными металлическими ящиками, стоял солдат, которого Джексон в панике даже не заметил. Это был Томас. Он тяжело дышал, сжимая в руках автомат. Три года назад они с Ллойдом бок о бок стояли на блокпостах, делили сухпайки и прикрывали друг другу спины. Томас рисковал жизнью, пробираясь в это секретное логово ПОРОКа, чтобы спасти своего старого, как он думал, «глупого человеческого» друга. Томас застыл, его глаза округлились от ужаса, а автомат едва не выпал из рук. Он пришел спасать солдата, но прямо сейчас перед ним стоял настоящий, безжалостный вампир, пьющий кровь его командира. Томас не знал, что делать — бежать или стрелять в того, кого три года считал братом.