Том 3: «Наследие Клауса: Арканзас. Где умирает герой и рождается психопат»

Безжалостная правда у костра Уложив наконец-то выплакавшегося и обессиленного Ллойда спать на скрипучую кровать мотеля, Клаус накинул куртку и бесшумной тенью покинул номер. Его путь лежал прямо в лесной лагерь. Первородный гибрид понимал, что должен попытаться склеить то, что разрушил его сын, пока не стало слишком поздно. Кастиэль молча отступил в тень деревьев, когда мощная фигура Клауса соткалась из предрассветного тумана прямо перед Эмили. Женщина даже не вздрогнула — её взгляд, устремлённый на тлеющие угли, оставался ледяным. Клаус мягко, без капли привычного высокомерия, присел на край бревна: — Эмили... Послушай меня как отца. Я пришёл не оправдывать его, но ты должна понять. Ллойд сейчас действует на самой грани истинного безумия. Потеря Дианы и Питера, перестройка трибридских костей... Его разум просто сгорел от горя. Я умоляю тебя, не руби с плеча с этим разводом. Дай ему шанс прийти в себя. Эмили медленно повернула к нему лицо, и Клаус внутренне содрогнулся от того, насколько мёртвыми выглядели её глаза. Она тихо, но с железной, пугающей уверенностью ответила: — Я всё решила, Клаус. Можешь не тратить слова. Мой отец всегда говорил мне одну вещь, и я запомнила её на всю жизнь: если мужчина поднял на тебя руку один раз, если он ударил тебя один раз — он обязательно ударит и во второй. Я не потерплю побоев. Ни от человека, ни от Истинного Альфы, ни от Древнего трибрида. Мой брак с Ллойдом мёртв. И его убил он сам. Клаус пристально посмотрел в её непреклонное лицо и тяжело вздохнул. Он понял, что говорить сейчас абсолютно бестолку — стена обиды и страха была слишком прочной. Ничего не сказав больше, Первородный поднялся, подошёл к спящей под плащом Хоуп, бережно поправил край одеяла у лица дочери, а затем молниеносно, смазанной тенью, исчез в лесной чаще, оставив лагерь в гнетущем покое. Память Лабиринта Глубоко в чаще, подальше от лагерных костров, Томас силой усадил бледную Луну на поваленный ствол. Из её рук всё ещё капала смола от вырванного кола из белого дуба. Томас достал из-за пояса помятую флягу, силой вложил её в трясущиеся пальцы девушки и приказал: — Пей. Ну же, Луна, пей эту чёртову воду. Дыши. Луна сделала судорожный глоток, давясь слезами, и глухо прошептала, глядя на свои ладони: — Зачем ты остановил меня, Томас?.. Моего мальчика больше нет. Мой мир разрушен. Я просто хочу, чтобы это всё прекратилось... Томас опустился перед ней на корточки, перехватывая её холодные запястья, и заставил посмотреть себе прямо в глаза. В его взгляде читалась старая, глубокая, как сам мир, рана: — Думаешь, ты одна стоишь на пепелище? Когда ПОРОК запер нас в Глэйде, мы теряли парней каждый день. А потом... потом был Лабиринт. И спалённый город. Я своими руками держал Ньюта, когда он умолял меня прекратить его мучения. Я потерял Терезу, потерял стольких, кого любил больше жизни... Я до сих пор просыпаюсь от их криков, Луна. Его голос дрогнул, но карие глаза оставались твёрдыми: — Но знаешь, что я понял? Выжившие не имеют права сдаваться. Мы обязаны жить. Обязаны бороться дальше — просто ради памяти тех, кто погиб, чтобы у нас был этот шанс. Твой сын не хотел бы видеть тебя мёртвой на этой траве. Слышишь меня? Соберись. Мы вытащим Максима, мы защитим остальных. Но ты должна жить. Этот тяжёлый, пропитанный чужой кровью и правдой разговор заставил Луну замереть. Она посмотрела на Томаса, бережно сжимающего её руки, и страшные, суицидальные мысли о белом дубе наконец окончательно покинули её голову, уступая место горькой, но трезвой решимости выстоять.

***

«Изумрудная связь: Ночные эксперименты Клауса, искры на коже и сонный протест трибрида»

Изумрудное причастие Клаус возвращается в мотель, бесшумно закрыв за собой дверь, и застаёт сына всё так же спящим на стуле. Первородный гибрид тихо сел на край кровати. Его пальцы, привыкшие сжимать эфес меча или горло врагов, сейчас двигались с почти болезненной осторожностью. Он едва уловимым, почти невесомым движением коснулся щеки Ллойда. Кожа сына была прохладной, но под теплом его ладони она словно оживала, наполняясь жизнью. Ллойд, погружённый в глубокий, изматывающий сон, вдруг тяжело и облегчённо выдохнул. Его плечи, которые, казалось, были постоянно напряжены в ожидании удара, наконец опустились. Он инстинктивно, почти по-детски, чуть повернул голову навстречу прикосновению, крепче прижимаясь щекой к отцовской ладони. В этот момент Ллойд поднял свою руку и накрыл ею ладонь Клауса. И произошло чудо. Комнату мотеля на мгновение залил мягкий, переливающийся изумрудный свет. Ладонь Клауса, обычно лишённая какой-либо магической искры, вдруг запульсировала родным, тёплым светом его сына. Клаус замер, чувствуя, как магия Ллойда вливается в его кровь, минуя все законы природы. Его глаза расширились от изумления. Он смотрел на собственную ладонь, которая светилась мягким изумрудом, и в его голове пронёсся вихрь мыслей. Он, великий Первородный, который всю свою долгую жизнь видел в магии лишь инструмент или угрозу, вдруг стал проводником чистой силы своего сына. Он не отдёрнул руку. Напротив, Клаус слегка сжал пальцы, впитывая этот свет, как путник, долгое время бродивший по выжженной пустыне и наконец нашедший живой источник. В его взгляде, обычно полном холодной ярости, читалось чистое благоговение. Он понял: Ллойд подарил ему не просто исцеление от ран — он подарил ему частицу своей души, частицу себя. Клаус едва заметно улыбнулся, впервые за долгое время чувствуя себя не просто «монстром», а отцом. Магия текла в его венах, тёплая, как сама жизнь, связывая их крепче, чем любые кровные узы. Его ладонь продолжала светиться в полумраке комнаты, и Клаус, обычно властный, жёсткий и непреклонный, сейчас выглядел как самый заботливый и любящий отец в мире.Он наклонился ближе, чувствуя, как этот изумрудный свет убаюкивает его самого, и в этой тишине, среди дешёвых стен мотеля, он поклялся про себя, что это тепло станет их единственным компасом в наступающей тьме. Искра между ними Клаус медленно, почти неохотно убрал руку от щеки Ллойда. Как только контакт прервался, изумрудное сияние мгновенно угасло, оставив комнату в привычном полумраке. Клаус замер, глядя на свою ладонь, словно пытаясь разглядеть на коже следы чуда, которое только что произошло. Любопытство — чувство, которое Клаус давно привык прятать за маской безразличия, — сейчас взяло верх. Он перевёл взгляд на руку сына, которая безвольно покоилась на одеяле, и осторожно, почти с благоговением, коснулся её кончиками пальцев. Он затаил дыхание. В ту же секунду его ладонь снова вспыхнула ярким, пульсирующим изумрудом, проливая мягкий свет на лицо спящего Ллойда. Клаус почувствовал, как по венам пробежало знакомое тепло — это была магия его сына, его защита, его жизнь. Стоило ему на мгновение отстранить руку, как свет тут же исчезал, растворяясь в воздухе, как призрачный дым. Клаус повторил движение. Снова касание — снова вспышка. Снова разрыв — снова тьма. Он сидел в тишине мотеля, играя с этим светом, как ребёнок, нашедший самую драгоценную игрушку во вселенной. Это открытие было ошеломляющим: магия не принадлежала Клаусу, она принадлежала Ллойду, но она была готова отозваться на любой зов отца, стоило им лишь коснуться друг друга. Клаус сжал руку сына в своей, не желая больше разрывать этот контакт. Теперь он знал: чтобы почувствовать себя целым, ему больше не нужно было искать силы вовне. Ему было достаточно просто держать Ллойда за руку. Впервые за тысячи лет самый грозный из Первородных не чувствовал себя одиноким в этой тьме. Изумрудная щекотка Клаус продолжал свои эксперименты, увлечённо касаясь руки сына и наблюдая, как комната заливается магическим светом. Но он совсем не учёл одного: для Ллойда это прикосновение не было безболезненным «вау-эффектом». Ллойд во сне начал хмуриться. Его пальцы на руке, которую так настойчиво «тестировал» отец, начали непроизвольно подёргиваться. По коже Ллойда пробегали приятные, но настойчивые волны «магической щекотки». Это было похоже на то, как будто по венам пустили тысячи крошечных искр, которые заставляли мышцы сокращаться помимо воли. Ллойд тихо засопел, потом вдруг отчётливо дёрнул плечом и потянулся другой рукой к лицу, пытаясь отогнать «назойливую муху» в виде отцовской магии. — Па... ну... хватит... — пробормотал он сквозь сон, явно ощущая, что его «изумрудная батарейка» подвергается атаке. — Я не... лампочка... дай поспать... Клаус замер, в страхе отдёрнув руку, словно его самого ударило током. Он посмотрел на Ллойда, который, поворчав, перевернулся на другой бок и снова затих. Первородный гибрид, только что чувствовавший себя властелином магии, вдруг почувствовал себя провинившимся подростком, которого застукали за шалостями. Он тихо хмыкнул, прикрыв рот кулаком, чтобы не расхохотаться в голос. Впервые за века его «изумрудная связь» с сыном закончилась тем, что сын просто попросил его не щекотать.

***

«Изумруд в цепочке ДНК: Новый код Первородного, пламя под сердцем и вечное слияние»

Энергетический релакс Ллойд, сам того не осознавая, получил от отца настоящий «заряд бодрости». Эти изумрудные разряды мягко щекотали его нервные окончания, окончательно прогоняя остатки ночных кошмаров и той липкой, гнетущей тревоги, которая безжалостно преследовала его последние дни. Это было похоже на то, как будто кто-то заботливый мягко «чистил» его истерзанное сознание изнутри, вымывая всю скорбь и тьму волнами первородного тепла. Клаус, заметив, что Ллойд наконец перестал хмуриться во сне и его лицо полностью разгладилось, довольно, по-доброму ухмыльнулся. «Ну, раз тебе так нравится эта щекотка, мой мальчик, то я продолжу», — тепло пронеслось у него в голове. Он снова осторожно коснулся ладони сына. На этот раз Клаус действовал ещё аккуратнее, подавая магию не резкими, пугающими вспышками, а ровным, мерным и убаюкивающим пульсом. Ллойд во сне блаженно улыбнулся. Его пальцы перестали подёргиваться и теперь совершенно расслабленно сжимали край старой мотельной простыни. Он чувствовал, как по всему телу разливается невероятная лёгкость, словно он не сидел на жёстком стуле в дешёвом номере, а парил где-то в бескрайнем океане чистого света. — Вот так... — тихо, едва слышно прошептал Клаус, заворожённо глядя, как светлеет лицо Ллойда. — Забирай всё, что тебе нужно, сын. В конце концов, теперь мы — одно целое, не так ли? Он сидел в предрассветной тишине, продолжая этот удивительный «сеанс», и сам искренне удивлялся тому, насколько естественным и родным для него стало это изумрудное свечение. Он больше не чувствовал себя тем самым эгоистичным гибридом, который постоянно нуждается в пролитой крови, страхе врагов или абсолютной власти. Теперь у него появился совершенно другой источник — щекотный, тёплый, живой изумрудный свет его собственного сына, который заставлял его самого впервые за тысячу лет чувствовать себя по-настоящему живым. Слияние душ и крови Клаус продолжал бережно касаться руки сына, упиваясь этим моментом тепла, как вдруг его дыхание резко перехватило. Он замер, поражённый, чувствуя, как под кожей его левой руки что-то начало стремительно и необратимо меняться. Сначала прямо на его глазах проступила тонкая, извилистая линия, похожая на светящуюся капиллярную сеть — яркие изумрудные вены вспыхнули под кожей Клауса. Они пульсировали и двигались, подчиняясь какому-то древнему, могущественному ритму, и неумолимо тянулись вверх: по предплечью, к плечу, а затем к самой груди, стремясь к сердцу Первородного. Когда этот мощный изумрудный поток коснулся грудины и буквально впитался прямо в область сердца, Клаус непроизвольно, громко ахнул в пустоту комнаты. Это не было больно — это было ошеломляюще, до мурашек по всему телу. Он почувствовал, как в его груди что-то фундаментально сдвинулось, словно сам вековой базисус, на котором держалась его несокрушимая сущность Первородного вампира, перестраивался прямо сейчас. Изумрудная сила не просто текла по его венам — она начала плавиться, намертво встраиваясь в самую глубину его ДНК. Клаус отчётливо ощущал, как каждый его атом, каждая цепочка его гибридной природы, которая тысячу лет оставалась неизменной и застывшей во времени, теперь до краёв наполняется энергией Ллойда. Это было истинное, сакральное слияние: магия сына становилась его собственной плотью, его биологическим кодом, его новой сущностью. Обессиленный от такого наплыва силы, Клаус тяжело опустился обратно на край кровати, инстинктивно схватившись свободной рукой за грудь. Его сердце — то самое сердце, которое тысячи лет безуспешно пробивали колами, которое разбивали предательства близких, которое он сам когда-то заколотил в броню от всего мира — теперь билось в абсолютный унисон с чистой магией сына. Клаус медленно поднял потрясённый взгляд на спящего Ллойда. В тусклом предрассветном свете мотеля он осознал страшную, но в то же время прекрасную истину: теперь он — не просто Клаус Майклсон. Отныне он — законный носитель изумрудного пламени Ллойда. Клаус стал физически неспособен причинить своему сыну какой-либо вред, потому что магия Ллойда теперь текла в его собственной крови. Они больше не могли существовать друг без друга в этой наступающей тьме.

***

«Изумрудный резонанс»

Рассвет окрасил стены дешевого мотеля в холодные тона, но внутри номера разливался иной свет. Ллойд резко сел на кровати, его сердце бешено колотилось. Первое, что он увидел, — это не утреннее солнце, а мягкое, пульсирующее свечение под кожей на предплечье отца. Клаус сидел рядом, наблюдая за ним с той странной, пугающей безмятежностью, которую Ллойд никогда не связывал с Первородным гибридом. — Доброе утро, моя любимая лампочка, — с ироничной усмешкой произнес Клаус, подняв руку. Изумрудные вены под его кожей вспыхнули ярче, стоило ему едва заметно напрячь пальцы. Ллойд отпрянул, его дыхание сбилось. — Что… что это? Папа, я… я не хотел. Это яд? Или проклятие? Я случайно отравил тебя? — Его голос дрожал от ужаса. Он протянул руку, желая коснуться кожи отца, но в последний момент замер, боясь окончательно превратить Клауса в нечто чуждое. Клаус перехватил его запястье. Его хватка была прежней — властной и железной, — но от нее исходило невероятное, почти успокаивающее тепло. Клаус сжал руку сына и, не отводя взгляда, щёлкнул пальцами. С кончиков его пальцев сорвались каскады ярко-зеленых искр, которые закружились в воздухе, словно живые светлячки, прежде чем растаять. — Это не яд, — голос Клауса стал глубже, в нем зазвучали нотки силы, которые заставили пространство вокруг них вибрировать. — Это дар. Ты вплел свою кровь в мой код, Ллойд. Ты сделал меня… другим. Не выдержав напряжения, Ллойд подался вперед и уткнулся лицом в плечо отца. Он вцепился пальцами в ткань футболки, сжимая её так сильно, что костяшки побелели. Клаус, отбросив привычную холодность, положил ладонь на черные волосы сына, прижимая его к себе. — Тише, — прошептал он ему на ухо, и Ллойд почувствовал, как этот голос резонирует прямо в его груди, успокаивая бешено бьющееся сердце. — Успокойся. Все же нормально. Ты жив, я жив. Мы… мы больше не одни. В этот момент дверь с грохотом распахнулась. Кол ворвался в комнату, уже открыв рот для очередной язвительной шутки про «завтрак на двоих», но слова застряли у него в горле. Он замер, едва переступив порог. Его вампирское зрение, привыкшее видеть мир в оттенках крови и смерти, сейчас буквально ослепло от зрелища: аура Клауса, обычно подавляющая и кроваво-красная, была прошита изумрудными нитями, которые пульсировали в такт их с сыном дыханию. — Клянусь всеми грехами ада… — прошептал Кол, побледнев. Он сделал шаг назад, чувствуя, как инстинкты заставляют его склонить голову. — Клаус? От тебя… от тебя несёт не просто Первородным. Ты пахнешь как Истинный Альфа. Ты… что ты сделал, брат? Дверь скрипнула, и в номер вошёл Элайджа. Его взгляд, всегда цепкий и аналитический, пробежался по отцу и сыну, затем по светящимся венам Клауса. — Элайджа, — Кол указал дрожащим пальцем на брата, — ты видишь это? Он изменился. Нас здесь больше нет — только они двое. Это уже не просто семья, это… новый биологический вид. Элайджа медленно подошёл ближе, его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз читалось глубокое, почти фанатичное подозрение. — Объяснитесь, — холодно потребовал он, глядя на Ллойда. — Какую цену мы все заплатим за это «единение»? Раскол в семье: Когда преданность становится угрозой Ллойд не просто угрожал — он источал силу, которая заставила воздух в комнате наэлектризоваться. Элайджа, привыкший к тому, что его слово — закон для семьи, впервые столкнулся с тем, что его аргументы разбиваются о стену абсолютной, почти фанатичной защиты. — Ты не понимаешь, племянник, — голос Элайджи звучал глухо, как стук земли о крышку гроба. — Это больше не магия. Это нарушение мирового порядка. Твой отец стал… инструментом. И если я должен буду прибегнуть к магии предков, чтобы извлечь эту скверну из его крови, я сделаю это. Ллойд вскинулся. Его движения были неестественно плавными, хищными. Он шагнул вперед, сокращая дистанцию, и воздух вокруг него начал сгущаться. Его глаза вспыхнули не просто изумрудом, а яростным, первобытным огненно-красным пламенем. Это был взгляд 500-летнего воина, который прошел через ад и больше не признавал авторитетов. — Только попробуй это сделать, — прошипел Ллойд, и его голос вибрировал от подавляемой звериной мощи. — И тогда в живых останется кто-то один. Ты ведь не хочешь крови, Элайджа? Ты ведь так любишь строить из себя благородного мученика. Но если ты тронешь его… если ты попытаешься разорвать то, что он сейчас чувствует… я вырву твое сердце раньше, чем ты дочитаешь своё заклинание. Клаус замер. Он чувствовал гнев сына всей своей новой, перестроенной сущностью. Это был не гнев на него — в этом пламени не было ни капли направленного на отца раздражения. Это была защита. Глубокая, беззаветная преданность, которую Элайджа, в своей слепой приверженности «правилам», перестал замечать. Клаус чувствовал, как изумрудные вены на его руках пульсируют в такт рычанию Ллойда. Ллойд, не сводя глаз с дяди, продолжал, выбрасывая слова, как удары клинков: — Я ничего не делал, я спал! Моя магия сама потянулась к отцу, потому что она знала, что ему нужно исцеление! А ты… ты назвал это скверной? Ты наживаешь себе врага, дядя. И поверь мне, мне плевать, что тебе тысяча лет. Мне плевать, что ты старше и опытнее. Ты сильнее, возможно, но я быстрее и ловчее тебя. Я — то, что ты не можешь просчитать. Кол, стоявший в стороне, нервно сглотнул. Он переводил взгляд с одного Майклсона на другого, понимая, что грань была пройдена. Элайджа стоял, сжав челюсти, и его рука медленно потянулась к внутреннему карману пиджака, где обычно лежал мешочек с травами для заклинаний. Клаус сделал шаг вперед, встав между ними. Его рука, светящаяся изумрудом, легла на плечо Ллойда. В этот момент магия между ними вспыхнула так ярко, что Кол невольно зажмурился. — Довольно, — голос Клауса был тихим, но в нем слышался рокот надвигающегося шторма. — Элайджа, если ты сделаешь хоть один шаг против него, ты перестанешь быть моим братом. Я больше не тот Клаус, которого можно учить морали. Я — носитель этого света, и пока он горит во мне, никто не смеет трогать моего сына. Уходи. Пока я не позволил Ллойду доказать тебе, насколько он прав насчет своей скорости. Элайджа посмотрел на них — на своего брата, который впервые за тысячу лет нашел покой не в власти, а в привязанности, и на Ллойда, готового уничтожить всё ради этого покоя. Его лицо дрогнуло, на мгновение в нем промелькнула боль, но он лишь молча кивнул, развернулся и вышел из номера, оставив за собой гнетущую тишину.

***

«Решение за пределами стен»

Тишина после ухода Элайджи была почти осязаемой. Клаус задумчиво смотрел на дверь, размышляя о том, как хрупка была их семья и как быстро она превратилась в поле боя. Но стоило Ллойду коснуться его плеча, как ладонь сына сама по себе запульсировала родным, теплым изумрудом. Ллойд глубоко выдохнул, глядя на свою светящуюся руку, и в сердцах проворчал: — Черт... Нужно как-то контролировать этот импульс, а то, ей богу, как лампочки на гирлянде. Только и делаем, что светимся. Он отошёл от отца и сел за шаткий столик мотеля, тупо уставившись на тусклую лампу под потолком, которая теперь казалась ему до боли примитивной. Клаус, чьи вены все еще слабо мерцали, подошёл сзади, опершись рукой о спинку стула. — Про что думаешь? — тихо спросил он. Ллойд долго молчал, переплетая пальцы. Его лицо, обычно скрытое за маской ярости или боли, сейчас выглядело на удивление уставшим и решительным. Он сложил руки и подпер подбородок, глядя прямо перед собой. — Про то, что завтра я сам подам на развод, — произнес он твердо. — Раз Эмили этого хочет — пусть так и будет. Я больше не хочу быть тираном в собственных глазах и в её. Клаус нахмурился, в его глазах промелькнула тень беспокойства: — А как же ваш сын? Маленький Адриан? Развод — это не просто бумага, Ллойд. Это раскол. Ллойд поднял взгляд на отца. В этом взгляде больше не было той пугающей ярости, направленной на Элайджу, — теперь там читалось взрослое, трезвое понимание ответственности. — Я развожусь с женой, а не с сыном, отец, — ответил он. — Мы найдем большой дом и будем жить все под одной крышей. Меня достал этот чертов отель, он как клетка. Если Эмили не захочет жить со мной — пускай, будет жить с сыном отдельно, я не собираюсь её силой удерживать. Но я не собираюсь разрушать их связь. Адриан будет расти рядом со мной, видеть меня, учиться у нас. Я не стану тем отцом, который пропадает в тумане, как когда-то пропадал ты. Клаус замер. Эти слова ударили его сильнее, чем любое проклятие. Он смотрел на сына, осознавая, что Ллойд не просто унаследовал его силу — он взял на себя смелость исправить те ошибки, которые сам Клаус совершал столетиями. — Под одной крышей, значит? — Клаус позволил себе едва заметную, почти гордую улыбку. — Что ж, если ты решил строить дом, Ллойд, то я помогу тебе заложить фундамент, который никто не посмеет раз рушить. Даже твой дядя. Изумрудный якорь Ллойд сидел за шатким столиком, его рука двигалась по бумаге с какой-то почти гипнотической ленцой. Карандаш скользил, оставляя на листе линии, которые оживали под его пальцами. Он рисовал лес — но не тот холодный и опасный, в котором они скрывались. Это был лес-оберег. Ветки деревьев на бумаге сплетались в сложные, изящные узлы, напоминая огромные, сильные руки, которые бережно, словно самое хрупкое сокровище, обнимали маленькую фигурку Хоуп. В каждом штрихе сквозила пронзительная, тихая тоска по покою, которого они оба были лишены так долго. Закончив, Ллойд лениво отбросил карандаш на стол. Тот глухо стукнул о дерево, нарушив тишину номера. Ллойд поднялся и пересел на стул прямо у кровати отца. Он откинулся на спинку, прикрыв глаза, и, не глядя, протянул руку в сторону Клауса. Его ладонь легла прямо на грудь Первородного — туда, где под кожей размеренно билось его «изумрудное» сердце. Клаус замер, чувствуя, как тепло сына просачивается сквозь ткань его рубашки. Ллойд не открывал глаз, но его голос прозвучал уверенно и мягко, проникая в самое сознание отца: — Чувствуешь? Это мой пульс, — прошептал он. — Если бы с ней случилось что-то плохое, моя магия бы не пела, отец. Она бы кричала. А сейчас... она спокойна, как гладь озера. Ллойд глубоко выдохнул, и в этом звуке было столько облегчения, сколько Клаус не испытывал за всю свою жизнь. — Ты выглядишь так, будто ждешь, что на лагерь вот-вот нападет целая армия, — Ллойд наконец приоткрыл один глаз и с легкой, почти мальчишеской усмешкой посмотрел на отца. — Расслабься. Там Ансель. Он скорее превратит любого врага в удобрение для своего сада, чем позволит хоть волоску упасть с головы Хоуп. Он слегка сжал пальцы на груди Клауса, чувствуя пульсацию магии. — Давай так: если ты не перестанешь накручивать себя, я приклею к тебе этот изумрудный свет намертво, и ты будешь светиться в темноте, как ночник в детской комнате. А Хоуп... — Ллойд на мгновение замолчал, его взгляд стал серьезным и теплым. — Она сильнее нас обоих вместе взятых. Она в порядке, отец. Поверь мне. Клаус медленно накрыл руку сына своей ладонью. В номере мотеля, где еще недавно витало напряжение, теперь царила странная, почти священная тишина. Впервые за века Клаус позволил себе просто довериться. Довериться сыну, довериться его спокойствию и его свету. Он закрыл глаза, и впервые за долгое время его дыхание выровнялось, синхронизируясь с изумрудным ритмом, который теперь был частью его собственного естества. Изумрудный проводник и мастер карт Клаус долго молчал, глядя куда-то в темноту комнаты. Его голос, обычно пропитанный ядом или сталью, сейчас звучал глухо и почти по-детски искренне, что заставило сердце Ллойда пропустить удар: — Ты знаешь, каково это — когда тьма, которая была твоим домом, вдруг начинает отступать? Она оставляет пустоту, которая ноет. Ты — единственный, кто заполнил её, Ллойд. Твой свет... он чертовски яркий для моих глаз. Ллойд, всё это время слушавший отца с затаенным дыханием, резко сел на стуле. На его губах заиграла легкая, понимающая улыбка, в которой читалось больше любви, чем во всех тысячелетних диалогах Майклсонов. — Ноет, говоришь? — Ллойд усмехнулся, глядя на отца. — Тогда вставай, хватит тут раскисать. Пойдем в лагерь. Я не разрушу его, клянусь — я хочу просто посидеть у костра и забыть, что мы Первородные. Только ведёшь ты. У меня в голове сейчас только изумрудные искры и никакой карты. Клаус встал, отряхнул куртку и на его лице появилась та самая хищная, но теперь уже удивительно мягкая усмешка Майклсона. Он прищурился, глядя на сына: — Веду я. И если мы заблудимся, я буду винить во всем твою «изумрудную щекотку». Идем, пока рассвет окончательно не выдал нас миру. Они рванули с места, как два сгустка тени, мгновенно растворившись в воздухе мотеля, оставляя позади удивлённых Элайджу и Кола. Однако, проносясь сквозь лесную чащу на сверхчеловеческой скорости, Клаус так увлекся спором, что в какой-то момент совершил резкий поворот не туда, и они оказались в густом буреломе. Ллойд, стоявший посреди чащи со скрещенными на груди руками, огляделся и с иронией посмотрел на отца. Он начал передразнивать его самоуверенный тон, слегка наклонив голову: — Ну что, отец? «Ведёшь ты», — проворчал он, сдерживая смех. — «Синок, ты в этом лесу как слепой котенок, а я знаю каждый куст!». Ну и где мы? В каком именно «кусте» сейчас прячется лагерь Хоуп, великий мастер лесных карт? Клаус замер, огляделся по сторонам и, поняв, что они действительно зашли не в ту степь, на секунду растерялся, а затем расхохотался. Это был искренний, свободный смех, который гулко разнёсся по лесу, распугивая ночных птиц. Король болот Прищурившись, Ллойд сделал шаг к отцу и скрестил руки на груди. В его глазах, помимо изумрудных искр, теперь полыхал азартный огонек: — Чего ржешь, а? Тебе смешно, компас недоделанный? Куда нам теперь идти, следопыт хренов? Если мы из-за твоего «знания кустов» пропустим завтрак у Анселя, я клянусь, буду называть тебя «дедушка-навигатор» до конца века! Клаус вытер выступившую от смеха слезу, его плечи всё ещё заметно подрагивали: — Дедушка-навигатор? О, это унизительно... почти так же, как твоя попытка нарисовать карту по памяти, — он наконец перестал смеяться и принял более серьезный вид, хотя в уголках глаз всё ещё пряталась искорка. — Ладно, признаю — кусты выглядели подозрительно одинаково. Пойдем на север, там магия Анселя фонит сильнее, я чувствую отголоски его силы. Ллойд закатил глаза, но в глазах у него плясали смешинки: — На север? Ты это по мху определил или по своей интуиции, которая нас только что завела в болото? Ну ладно, веди. Но если мы придем в какой-нибудь курятник — я сам тебя на поводок возьму. Они снова молниеносно рванули с места, превратившись в два размытых пятна, несущихся сквозь лесную чащу. Но «север» Клауса оказался весьма коварным. Спустя час отчаянных попыток прорваться через заросли, они с громким хлюпаньем провалились в вязкую, чавкающую жижу. Ллойд, по колено увязший в густой болотной тине, медленно перевел взгляд на отца, который стоял чуть поодаль, безуспешно пытаясь сохранить остатки своего «королевского» достоинства. Ллойд фыркнул, скрестил руки и ядовито произнес: — Ну что, «король лесов», то есть… болот? Устроил мне здесь «экскурсию»? Смотри, а то пиявки в ухо залезут, пока ты будешь искать путь к славе. Твое предчувствие нас точно приведет в логово волков, если мы до этого не утонем в этой грязи! Клаус посмотрел на свои начищенные ботинки, теперь покрытые слоем болотной слизи, и его лицо на мгновение приобрело выражение глубочайшего недоумения, после чего он снова обречённо вздохнул. Исповедь на пепелище Максим стоял, опустив голову, глядя в землю. Воздух вокруг стал тяжелым, пропитанным не только запахом лесной хвои, но и грузом невысказанного горя. Он знал, что совершил непоправимое, и память о том, как Ллойд крушил дом в день гибели Дианы и Питера, стояла перед глазами. Клаус, увидев, что Ллойд застыл при виде внука, не проронил ни слова — он просто исчез, растворившись в тени деревьев, давая им шанс на разговор, который был невозможен раньше. Ллойд долго смотрел на своего старшего сына, видя в нём отражение собственной боли. Его лицо смягчилось. — Подойди, Максим. Не бойся. Время разрушать всё вокруг закончилось. Сейчас время просто дышать. Максим поднял на него покрасневшие глаза. В них отражался такой глубокий испуг, что сердце Ллойда пропустило удар. Он ожидал, что отец будет презирать его за ту «дурацкую прогулку», которая стоила жизни его сестре и брату. Максим сделал шаг, другой, и через секунду оказался в крепких, надёжных руках отца. Он обнял Ллойда так сильно, будто боялся, что тот сейчас рассыплется пеплом, а затем тихо, с надрывом, выдохнул: — Я думал, ты никогда не сможешь на меня смотреть... Ллойд обнял сына чуть крепче, словно укрывая его от всего мира своими крыльями, своими руками, своей магией. Он чувствовал, как Максим дрожит, и это заставляло Ллойда ощущать себя самым последним из существ. Он наклонился, прижавшись лбом к макушке сына, и прошептал на ухо: — Тише, мой родной. В первую очередь виноват я, а не ты. Если бы я тогда не лежал в кровати с волчьей лихорадкой, если бы я был рядом — ничего бы не случилось. Ты не виноват, что хотел просто погулять с ними. Ллойд положил ладонь на черные волосы сына, чувствуя, как они щекочут кожу. Голос его дрогнул, когда он добавил: — Я вел себя как монстр. Я обвинил свою сестру Луну, я разрушил наш дом, я… я чуть не задушил тебя, Максим. Я был слеп от своего горя и не видел, что убиваю самое дорогое, что у меня осталось. Прости меня. Ллойд прикрыл глаза, и из-под опущенных век потекли горячие слезы. Он впервые не стыдился своей слабости. В этот момент, среди лесной тишины, старые шрамы на его душе начали затягиваться. Он не был больше Истинным Альфой, который требует подчинения; он был просто отцом, который наконец-то признал свою человечность. Максим не отстранился. Напротив, он сжал футболку отца еще крепче, впитывая в себя это запоздалое признание. Впервые за долгое время между ними не было стены — только тепло, которое, казалось, даже здесь, в лесу, начинало тихо пульсировать изумрудным светом их общей крови. Возвращение в свет Максим хотел попросить прощения за то, что выжил, когда другие погибли, но Ллойд перехватил эту попытку, не дав словам горечи сорваться с губ сына. Его руки на спине Максима засветились ровным, успокаивающим изумрудным светом, который проникал глубоко под кожу, словно вымывая сажу из самой души. — Отпусти боль, отдай её мне, мой родной, — его шепот стал той самой опорой, в которой нуждался сын. Искра внутри Максима среагировала мгновенно: она вспыхнула ярче, признавая свою связь с источником — своим отцом. Это было древнее, почти животное узнавание, свойственное только их роду. Максим почувствовал, как в его груди, где раньше зияла только ледяная пустота, разливается тепло. Сначала он пытался сопротивляться, привыкший нести свою ношу в одиночку, словно щит, но тепло Ллойда было сильнее любой воли. Его кулаки, сжимавшие футболку отца, медленно разжались. Он глубоко выдохнул, и вместе с этим выдохом из него вышла та самая «черная» энергия горя, которую он копил месяцами, отравляя себя изнутри. Он почувствовал себя маленьким, защищённым и впервые за долгое время — прощенным. Ллойд ощутил эту передачу энергии как поток чистой, искренней любви, вернувшейся к нему от сына. Он чувствовал, как искалеченная совесть Максима начинает восстанавливаться, как заживают невидимые, но самые глубокие раны. Он не просто забирал боль — он заполнял образовавшуюся пустоту собой, своей защитой и своим принятием. Его лицо, еще недавно искаженное грузом вины, стало спокойным, почти безмятежным. Теперь он знал наверняка: его сын наконец-то может дышать. Ллойд бережно прижал Максима к себе, не желая разрывать этот контакт, ставший для них обоих спасением. Он поцеловал сына в макушку и прошептал, едва сдерживая дрожь в голосе: — Каким я был дураком… и как же долго я этого ждал. В лесу воцарилась тишина. Казалось, даже сама природа замерла, становясь свидетелем этого исцеления. Изумрудный свет, исходивший от них, мягко растворялся в предрассветных сумерках, стирая остатки того безумия, что едва не погубило их семью. Впервые за долгое время Ллойд перестал быть монстром, преследуемым тенями прошлого, и стал тем, кем всегда хотел быть для своих детей — несокрушимым щитом и теплым домом. Уроки мастерства и семейные шутки Максим сделал шаг назад, отряхивая плечи, и в его глазах, еще минуту назад полных боли, заплясали озорные искорки. Он выпрямился, и в его осанке проступила та самая волчья дерзость, которую он, казалось, унаследовал от обоих родителей. — Знаешь, отец, — начал он, лукаво улыбаясь, — мы с Мией хоть и сводные, и возраст у нас один, но... признаю, подзатыльники у неё боевые и эффективные. Она ими бьет так, что искры из глаз летят, прямо как твоя магия. Думаю, она станет отличным воином. Ты, кстати, не хочешь проверить её мастерство на себе? Ллойд удивленно вскинул брови. Он не ожидал такого резкого перехода от исповеди к шуткам, но эта легкость была ему сейчас нужнее всего. Он издал короткий, искренний смешок, который прозвучал в утреннем лесу непривычно тепло. — На себе? — переспросил он, скрестив руки на груди. — Ты предлагаешь мне подставить голову под кулак собственной дочери? О нет, Максим, я достаточно страдал от Майклсонов за эти века. Давай оставим этот «боевой опыт» вам двоим. Я предпочту сохранить свою черепную коробку в целости и сохранности. Максим расхохотался, и этот звук стал для Ллойда лучшей наградой. — Может, тогда дедушке Клаусу? Пусть припишет ему, он-то у нас мастер по части «воспитательных мер», — предложил сын, подмигнув. Ллойд подошёл к нему и по-отечески потрепал Максима по волосам, как делал это в те редкие моменты, когда в их семье царил мир. — То ты у него спрашивай, — с легкой усмешкой ответил он. — Но я бы не советовал. Ты же знаешь характер отца: предложишь ему такое, он тебе не только подзатыльник «припишет», а отправит тренироваться с сотней вампиров в придачу. Они стояли посреди леса, и эта простая, почти бытовая сцена казалась чем-то невозможным еще вчера. Ллойд смотрел на сына и понимал: они не просто выжили — они начали жить заново. И в этом маленьком кругу доверия, где было место и серьезным клятвам, и безобидным шуткам, он видел фундамент того будущего, которое они будут строить вместе. — Идем, — добавил Ллойд, разворачиваясь в сторону лагеря. — Пора показать остальным, что мы вернулись. И, надеюсь, без синяков от Мии.