Том 3: «Наследие Клауса: Арканзас. Где умирает герой и рождается психопат»

Возвращение в лагерь не принесло облегчения, которого ждал Ллойд. Стоило им с Максимом выйти из лесной чащи, как воздух, казалось, стал плотнее. Ансель, сидевший у костра, поднял взгляд и, увидев Ллойда — спокойного, без той разрушительной ауры, что окутывала его раньше, — едва заметно выдохнул. — Ну здравствуй, Ллойд, — негромко произнес старик. — Рад видеть тебя не в гневе. Ллойд огляделся, и на его лбу пролегла морщина. — А где отец? — спросил он, не найдя глазами привычного силуэта. Элайджа, только что прибывший в лагерь, нахмурился. Его взгляд был напряжённым, он явно был не в духе после их недавнего столкновения. — Разве он не был с тобой? Ллойд посмотрел на дядю, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Дядя, он был со мной, когда мы выходили из мотеля, но потом я встретил Максима, и Клаус исчез. Я думал, он пришел сюда раньше нас. Элайджа и Кол переглянулись, и в этом обмене взглядами было что-то тревожное. Эмили, заметив мужа, даже не обернулась. Она демонстративно проигнорировала его и молча зашла в палатку к маленькому Адриану. Там, в тишине, старшая дочь Миа читала книгу, а Хоуп сосредоточенно рисовала что-то на листке бумаги, не замечая напряжения снаружи. А в это время, в нескольких километрах от лагеря, на краю отвесного обрыва, Клаус стоял лицом к ветру. Его голос, тихий и почти умоляющий, разрезал пустоту: — Марсель, прикончи меня. Я — неизменное зло. Элайджа и Кол никогда не осмелятся вырвать мне сердце, они слишком слабы. Докажи, что ты не слабый щенок, докажи, что у тебя хватило смелости, которую я в тебе воспитал! Давай, выполни это, пока я не передумал! Марсель, стоявший за спиной гибрида, в два шага сократил расстояние. Он схватил Клауса за воротник и резко развернул к себе. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Ты правда считаешь меня настолько предсказуемым? — прорычал Марсель. — Ты хочешь, чтобы я запятнал руки твоей кровью, чтобы ты мог уйти с чувством облегчения? Я разочарован, Клаус. Я думал, ты стал мудрее. Я не стану твоим спасителем от твоих же демонов. Делай что хочешь, но я не трону тебя! Клаус отстранился, его глаза были пустыми, словно в них выгорело всё — от ярости до надежды. — Как хочешь, — холодно бросил он. — Но помни: в тот день, когда я снова стану тем, кем меня боится весь мир, ты будешь первым, кто пожалеет, что не вы рвал это сердце сегодня. Изумрудный крик На скалистом плато воздух звенел от напряжения. Клаус, охваченный порывом саморазрушения, не желал слушать голос разума. — Не хочешь по-хорошему? Отлично. Я тебя заставлю, — прошипел Клаус, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Никто не смеет не подчиниться мне, Марсель! Ты — моя кровь, так будь же моим концом! Он совершил резкий рывок, пытаясь буквально насадиться на зубы Марселя, повторяя тот самый сценарий, который когда-то привел к трагедии с Колом. Марсель, предвидя этот отчаянный ход, молниеносно сделал подсечку и прижал Клауса к земле, блокируя его движения. — Я помню, что случилось с Колом. Я помню этот яд, — жестко сказал Марсель, удерживая Первородного. — Ты думаешь, это сделает меня сильнее? Нет, это просто сделает меня тобой. А я уже давно перерос этого монстра. Клаус издал звук, похожий на болезненный смешок, и отвернулся, глядя в холодное небо. — Перерос? Ошибаешься. Ты просто научился лучше скрывать свою ярость. Но однажды она вырвется, и тогда ты вспомнишь этот день и проклянешь себя за то, что не убил меня сегодня. Клаус предпринял еще один, почти звериный выпад, но Марсель, перейдя грань терпения, с хрустом переломил ему руку и мощным ударом отшвырнул гибрида в сторону. Тело Клауса с глухим стуком впечаталось в огромный валун. В нескольких километрах оттуда Ллойд, который чувствовал каждый отголосок этой борьбы через их «изумрудную связь», внезапно побледнел. Он осознал, что отец не просто ушел — он искал способ умереть. — Он там, — выдохнул Ллойд, указывая направление. — Он хочет покончить с этим. Элайджа, Кол и Ллойд сорвались с места, перемещаясь с вампирской скоростью. Но на полпути произошло немыслимое. Ллойд внезапно рухнул на колени, судорожно схватившись за правую руку. Изумрудные вены, пульсирующие под его кожей, вспыхнули нестерпимым, ослепительным светом, а затем резко погасли, сменившись мертвенной бледностью. Боль была такой силы, что он не смог издать ни звука, лишь сжал зубы до крови. Элайджа, забыв про недавние споры, мгновенно оказался возле племянника. Он опустился на колени, подхватывая Ллойда за плечи. Его холодная сдержанность исчезла — он всегда любил Ллойда, несмотря на все идеологические разногласия. — Ллойд! Что происходит? — Элайджа пристально всмотрелся в лицо племянника, видя, как того сотрясают судороги. — Это он… — прошептал Ллойд, глядя на свою руку, которая теперь напоминала сломанную ветку. — Он сломал что-то внутри нас. Он причиняет себе боль, и она… она разрывает меня. Кол замер, глядя на Ллойда, понимая, что если Клаус продолжит уничтожать себя, он утянет за собой и сына, чья жизнь теперь магически связана с его собственной. Связь, которая должна была быть их защитой, превратилась в смертельную ловушку. Театр абсурда и урок для Первородного Воздух на плато вибрировал от напряжения, пока Элайджа и Кол нападали синхронно. Элайджа сбил Клауса с ног, а Кол, верный своим привычкам, «добавил» увесистый удар рукояткой ножа по темени гибрида. Ллойд в этот момент рухнул на колени, его глаза закатились, а из груди вырвался яростный хрип: — Еб твою мать, Кол! Я тебя убью, идиота кусок! Элайджа, удерживая вырывающегося Клауса, рыкнул на брата: — Если ты еще раз тронешь его, я сам вырву твой язык! Кол поднял руки вверх, театрально закатив глаза: — Да я думал, это поможет! Ллойд прорычал, пытаясь подняться: — Да поможет, дядя, шею тебе, ублюдку, свернуть! Кол усмехнулся: — Как грубо. Я же старался. Клаус медленно поднял голову. На его лице застыла горькая, почти пустая ухмылка. Он перестал сопротивляться, глядя на братьев как на актеров в провальной постановке. — Браво, братья. Постановка — пять баллов. Элайджа — непоколебимый паладин, Кол — несносный вредитель, а мой сын... мой сын страдает из-за того, что его отец — ходячая катастрофа. — Клаус перевел взгляд на Ллойда и тихо добавил: — Можешь не убивать его, Ллойд. Я сам это сделаю, как только пойму, как перестать причинять боль тебе. Кол, уйди, пока я не превратил твое остроумие в кучу пепла. Ллойд, чей гнев перелился через край, прорычал: «Вот старый дебил!» — и молниеносно рванул вперед. Удар в челюсть, резкий захват за плечи, удар коленом в живот. — Я тебя, ублюдка, научу жить, тварь неблагодарная! — Ллойд схватил отца за волосы и со всей силы впечатал головой в ствол векового дерева. Клаус рассмеялся, несмотря на гул в голове. — Ай, молодец! Кость не сломал, но сотрясение обеспечил! Ну же, покажи мне, насколько я плохо тебя воспитал! Убей меня, или прими тот факт, что мы оба — монстры! Ллойд схватил отца за горло: — Ты скотина еще и смеёшься? Убить? Да я тебя ПРИКОНЧУ в твоих кошмарах, идиот! Жить расхотелось? ПОШЕЛ НАХЕР! Ллойд снова ударил кулаком, отшвырнул отца в прибрежную тину и настиг его в один прыжок, схватив за грудки. — Подохнуть охота? Хорошо! Вырви мне сердце, ты же зло — так давай! Не будь тряпкой! Только учти, сдохну я — сдохнешь и ты, Клаус Майклсон! Клаус оскалился: — Нет, я могу и сам, меньше париться будешь! Ллойд сжал затылок отца железной хваткой, но вдруг замолчал, глядя ему в глаза. — Ты не тиран... ты просто идиот, который сам уже не знает, чего хочет. — Ллойд достал кол из белого дуба и насильно вложил в руки отца. — Один тебе, один мне. Удачи в аду, самовлюбленный старик. Давай, кишка у меня не тонка, я же как ты! Смотри в свое зеркало, отец, и любуйся! Ллойд взглянул на кол, затем на отца, и с безумной решимостью вонзил его себе в грудь. Клаус замер. Мир вокруг рухнул. Он упал на колени, дрожащими руками касаясь лица сына, пока тот оседал на землю. — Ллойд... нет... Я хотел умереть, чтобы ты жил... но я не хотел, чтобы ты был тем, кто уходит первым. Прости меня. Ллойд открыл глаза и вдруг усмехнулся: — «Кровь, кишки и моя победа» — так ты говорил, а? Терапия прошла успешно. Слишком много драмы, отец, тебе в актеры нужно идти. Он вытащил из-под куртки железную пластину, с которой стекала красная краска из лопнувшего шарика, и отшвырнул кол в кусты. Элайджа, наблюдая за этим цирком, закрыл лицо рукой: — Я отказываюсь это комментировать. Марсель был прав, уходя. Это не семья, а психиатрическая лечебница на выезде. Кол поплелся следом, крича: — Ну чего ты, Элайджа! Было же весело! Ллойд, если будешь снимать кино — позови меня в каскадеры! Признание в тишине Тишина, воцарившаяся на плато, была наполнена не напряжением, а тяжелым, отрезвляющим покоем. Клаус, еще недавно готовый сжечь мир ради собственного конца, сейчас казался пугающе хрупким. Его молчание, лишённое ярости, действовало на Ллойда сильнее, чем любая истерика. Ллойд опустился на колени прямо перед отцом. Их лица оказались на одном уровне — оба разбитые, с ссадинами на скулах, разбитыми носами и висками. Клаус медленно повторял движения сына: склонил голову под тем же углом, изучая раны на лице Ллойда так, словно это была карта их общего провала. Первородный провел пальцем по разбитой губе сына, стирая алую каплю, и его губы скривились в горькой, болезненной гримасе. Он издал короткий, тихий смешок, в котором не было ни грамма веселья. — Знаешь, что самое страшное, родной? — прошептал он, глядя Ллойду прямо в душу. — Я смотрел на тебя и видел не только сына. Я видел себя в те годы, когда еще верил, что меня можно спасти. Ты только что убил во мне монстра, Ллойд, но оставил ли ты что-то человеческое взамен? Или я теперь просто пустота в дорогом костюме? Ллойд не отвел взгляда. Он перехватил руку отца и с силой прижал её к своей груди, заставляя Клауса чувствовать каждый удар своего сердца — ровный, мощный, решительный. — Слушай, — выдохнул Ллойд. — Это не пустота. Это мой пульс. И пока ты чувствуешь его — ты не пустой. Ты — мой отец. Это единственное, что сейчас имеет значение. Ты не «монстр» и не «костюм». Ты тот, кто дал мне эту жизнь, и сейчас ты её держишь. Клаус вздрогнул, словно от удара током. Его пальцы судорожно вцепились в рубашку сына. Глаза гибрида на секунду влажнеют, и в них проступило нечто настолько древнее и беззащитное, что он не выдержал и уткнулся лбом в плечо Ллойда. — Ты такой же упрямый, как я... — выдохнул он. — Как же ты умудрился не возненавидеть меня за всё то, что я сделал? — Потому что я люблю тебя, дурака, — тихо ответил Ллойд. — Любит монстра... — горько отозвался Клаус. Ллойд сжал руку отца сильнее. — А кто сказал, что «человеческое» — это только доброта? Человеческое — это слабость, страх, гнев и возможность всё исправить. Я оставил тебе право на ошибку. Перестань играть в «пустоту», пап. Ты здесь, ты дышишь, ты плачешь. Это и есть человек. Клаус издал прерывистый вздох, похожий на всхлип. — Право на ошибку... — прошептал он. — Мне кажется, я использовал свой лимит на тысячи лет вперед. Но раз ты рядом... возможно, я попробую ещё раз. Ллойд прищурился, его голос стал жестким, без тени жалости, но с огромной, фундаментальной любовью: — Запомни, монстр не стал бы воспитывать сиротливого мальчика. Да, ты бываешь жесток к Марселю, но он твой сын, твой первый. Ты спас его, дал ему всё, что у тебя было. Монстр прошел бы мимо, а отец — спас. Ты просто отец, который сам боялся того, что создал. Клаус отстранился, его взгляд прояснился, становясь острым. Он судорожно вдохнул, и в его глазах вспыхнуло осознание боли, которую он причинял Марселю из-за собственного страха. — Ты говоришь так, будто я совершил подвиг... — тихо произнес он, качая головой. — А я считал это своей главной ошибкой, потому что боялся, что он превзойдет меня. Если ты прав, Ллойд... значит, я всё это время боролся не с Марселем, а с самим собой. И проигрывал. Цена величия и проклятие трона Воздух на плато казался сгущённым до предела. Слова Ллойда били сильнее любого оружия, вскрывая старые нарывы, которые Клаус десятилетиями пытался спрятать за слоями своей ярости. — Послушай меня, — Ллойд выдохнул, глядя отцу прямо в глаза. — Сломать легко, но вот починить нужно время, терпение и главное — желание. Попробуй быть для Марселя не тираном, не королем, а просто отцом. Клаус отшатнулся, его лицо исказилось. — Зачем тебе это нужно, сын? — А зачем тебе нужен я, Луна и Хоуп? — Ллойд шагнул вперед, сокращая дистанцию. — Задай себе этот вопрос, а не мне! Вы оба — полные идиоты. Хватит друг другу доказывать свою силу. Будьте просто отцом и сыном, разве это сложно? Ты можешь обманывать кого угодно, но не меня — я знаю, что ты его любишь. Клаус горько усмехнулся: — Ты говоришь как будто он твой брат. — А это не так? Да, не родные, но сводные. Другой бы на моем месте питался избавиться от конкурента, но я не такой. Мне пятьсот лет с хвостиком, пора ума набираться и тебе, и мне. Я не боюсь твоих угроз — ты можешь вырвать мое сердце, но знай, что я могу сделать то же самое. Клаус вскинулся: — Никто не меняется! Ллойд мгновенно рявкнул, и в его голосе прозвучало нечто, что заставило лес замолчать: — Посмотри на меня! За все свои годы я ненавидел детей, никого не любил, кроме себя и власти. Ты запечатал меня на сто лет в склеп, ты стер мне память... И что теперь? У меня трое детей, двое погибло, жена, которую я хочу вернуть... Ты изменил меня, отец. Мое сердце из гнилого и холодного стало любящим, ну, почти добрым. Теперь моя очередь спасать тебя от самого себя. Клаус сделал шаг назад, его глаза вспыхнули гибридной яростью, но она тут же погасла, сменяясь растерянностью. — Ты не понимаешь, чего просишь! Стать для него отцом сейчас — это значит признать, что я был никчёмным всё это время! Ты пытаешься вывернуть мою душу наизнанку, и это… это чертовски больно. Ллойд всплеснул руками: — Ну правильно! Кто виноват? Марсель, а ты? Вы оба виноваты! Хватит этого детского сада! Больно — значит, нужно что-то делать, а не сопли жевать. Если я не прав — так накажи меня за непослушание! Ударь! Давай, чего ты ждешь? Я для тебя такой же предатель, как и он. Ллойд сделал вызов, приближаясь вплотную. Клаус, не выдержав, резко, с силой ударил его по лицу. Ллойд отшатнулся, но устоял, лишь сплюнул кровь. — И это всё, что ты можешь? Подщечину тому, кто за тебя умереть готов? Слабо! Клаус молниеносно рванул, схватил его стальной хваткой за горло и прижал к дереву. Ллойд не сопротивлялся, его руки безвольно опустились, хотя дышать становилось почти невозможно. — Ты думаешь, ты самый умный? Что ты можешь читать меня, как открытую книгу? — прорычал Клаус, но в его голосе слышалась мольба. Он резко оттолкнул Ллойда и начал ходить кругами. — Ты хочешь, чтобы я пришел к нему с повинной? Чтобы я, Клаус Майклсон, попросил прощения у того, кого я воспитал своим отражением? Ты обрекаешь меня на унижение, которое хуже смерти! Ллойд, тяжело дыша, прорычал: — Убить меня решил? Отлично! Как я долго этого ждал — чтобы подохнуть от твоей руки! Клаус схватил его за плечи, голос сорвался на рык: — ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА ТАК СО МНОЙ ГОВОРИТЬ! Ты — моя копия, мой успех, мой самый большой страх! Если я пойду к нему, я перестану быть Клаусом Майклсоном! Кем я стану для своих врагов?! Ллойд перекрыл гул леса криком: — А МНЕ КАКОГО БЫЛО, КОГДА ТЫ СТИРАЛ МНЕ ПАМЯТЬ?! Думаешь, мне было легко простить то, что ты сделал со мной? Но я простил! Я выбрал жизнь! А ты продолжаешь цепляться за это гнилое величие, пока всё, что ты любишь, разваливается! Хочешь быть королем? Будь им. Но останешься ты на троне в полном одиночестве. Это и есть твоя победа?! Отречение во тьме Слова Ллойда зависли в воздухе, тяжелые и беспощадные, но вместо того чтобы сломить Клауса, они пробудили в нем то самое древнее, ядовитое чудовище, которое он взращивал в себе тысячелетие. Защитная броня, которую Ллойд так яростно пытался разбить, сомкнулась с глухим, леденящим душу звуком. Клаус резко отвернулся, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, а кожа натянулась до предела. Его широкие плечи мелко подрагивали, выдавая бушевавший внутри ураган. Когда он заговорил, его голос больше не был умоляющим — он превратился в шипение змеи, сочащееся чистым, концентрированным ядом. — Ты хочешь знать, кто ты для меня? — Клаус медленно повернул голову, и в его сузившихся гибридных глазах не осталось ничего, кроме ледяной жестокости. — Ты — та часть моей души, которую я ненавижу больше всего, потому что она заставляет меня надеяться. Ты мне мешаешь. Уйди, или клянусь, я вырву это сердце своими руками! Я не хочу тебя видеть. Никогда. Каждое слово падало на камни плато подобно ударам палаческого топора. Клаус сделал шаг к сыну, его лицо исказилось в презрительной гримасе: — Вот почему я запер тебя в склеп на столетие. Вот почему стер нахрен твою память, чтобы ты не знал, что тебе пятьсот лет, и подкинул в Монастырь! Никакой сделки не было! Я внушил им говорить то, что нужно тебе слышать, чтобы ты послушно играл в свою фальшивую жизнь. Мне было противно, когда ты, маленький, лез ко мне и грел меня своей изумрудной магией. Тошно от этого! Твой изумруд — это скверна, ведь я зло, а ты… ты осквернил меня своим светом. Если бы не Элайджа, я бы тебя уничтожил, когда ты был младенцем. Удар был нанесен. Прямо в цель, без промаха. Ллойд замер. Зеленые искры, еще секунду назад плясавшие вокруг его пальцев, мгновенно погасли. Из его глаза медленно потекла одинокая горячая слеза, оставляя чистую дорожку на испачканной в грязи и крови щеке. Ллойд не стал её скрывать. Он не отвернулся, не бросился в драку и не закричал. Он просто медленно опустил голову. Его плечи поникли, словно из него разом выдернули весь тот внутренний стержень, который держал его на ногах все эти века. Тишина, повисшая между отцом и сыном, стала тяжелее свинца. В ней умерли последние остатки надежды. Когда Ллойд снова поднял взгляд, его глаза были абсолютно спокойными. Пустыми. Из них исчез огонь, исчезла магия — осталась лишь бездонная, холодная усталость. — Я верил, что изумрудная магия — это дар, который я унаследовал от тебя, чтобы исцелять... — тихо, почти беззвучно произнес Ллойд, и этот спокойный шепот прозвучал страшнее любого рыка. — Но ты прав. Если я для тебя скверна, я не стану больше тебя мучить. Я уйду. Ллойд сделал шаг назад, растворяясь в наступающих сумерках, и добавил, глядя Клаусу прямо в глаза: — И на этот раз... я сделаю всё, чтобы ты никогда больше не услышал моего имени и не почувствовал моего сердца. Развернувшись, он молниеносно скрылся в лесной чаще, оставив Клауса стоять на краю обрыва в абсолютном, сокрушительном одиночестве, о котором тот так яростно просил.