In My Darkened Room | В моей тёмной комнате

Пространство и время Лос-Анджелеса плавились в моем сознании, превращаясь в густой, вязкий туман. Автомобиль плавно мчался на север, прорезая ночную темноту. Из Южного Лос-Анджелеса тяжелый седан выскочил на десятую автомагистраль, а затем перестроился на финишную прямую — 405-й фривей, ведущий прямиком через ущелье Сепулведа в долину Сан-Фернандо. На этой ночной, почти пустой трассе скорость не чувствовалась. Был слышен лишь ритмичный, убаюкивающий стук стыков дорожного полотна под колесами и оранжевые вспышки от редких фонарей, лениво скользили по потолку салона. В этот короткий отрезок пути, занявший чуть меньше получаса, я и провалилась в беспамятство. Мой рваный, тяжелый сон продлился от силы минут пятнадцать, но мне показалось, что прошла вечность. Я резко открыла глаза и шумно вздохнула от внезапного толчка — машина затормозила, сбрасывая скорость, и плавно вильнула в сторону. Прямая линия хайвея закончилась. Автомобиль уже съехал с эстакады и теперь медленно, осторожно лавировал по извилистым, утопающим в ночной прохладе улицам Энсино. За окном в густой темноте проплывали глухие высокие заборы и раскидистые кроны деревьев. Меня везли к Хейвенхёрсту. Голова была свинцовой, во рту пересохло, а сердце по-прежнему колотилось в груди, напоминания: самое сложное ждет меня впереди, за закрытыми дверями этого дома. Машина плавно миновала высокие, глухие кованые ворота поместья Хейвенхёрст, которые бесшумно сомкнулись за нами, отсекая остальной мир. Меня высадили у неприметного бокового входа, скрытого в густой тени калифорнийских деревьев. Всё было сделано настолько стремительно и профессионально, что я не успела разглядеть сам знаменитый особняк Джексонов — лишь белые стены, залитые блеклым светом ландшафтных фонарей, и строгие контуры классической архитектуры. Сопровождающий меня охранник, крупный молчаливый мужчина из парней Билла Брея, быстро провел меня мимо парадных гостиных первого этажа к скрытой боковой лестнице. Дом спал, нас никто не встретил. Мы бесшумно поднялись на второй этаж, где располагалось личное крыло Майкла. Охранник толкнул массивную деревянную дверь в самом конце глухого коридора и жестом приказал мне войти. Это была личная студийная комната Майкла. Здесь пахло дорогой древесиной, кожей и новой, только что смонтированной техникой. В полумраке угадывались очертания профессионального звукозаписывающего пульта, несколько синтезаторов и пара крупных акустических колонок. На стенах блекло поблескивали золотые рамки его наград за альбомы. Тяжелые портьеры на окнах были наглухо задернуты. Охранник щелкнул тумблером, включая лишь тусклую настольную лампу в углу, которая отбрасывала мягкий янтарный свет на глубокий кожаный диван.Через пару минут дверь тихо скрипнула, и в комнату вошел Билл Брей. Видимо он приехал следом за нами. Он молча поставил передо мной на низкий столик поднос с парой сэндвичей с индейкой и стаканом сока. — Поешь, — коротко и сухо бросил Брей. — Майкл скоро будет. Настоятельно рекомендую тебе сидеть тихо и не глупить. Из этого дома нет незаметного выхода. Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Билл вышел, тихо заперев за собой дверь снаружи. К еде я так и не прикоснулась — от нервного напряжения аппетита совсем не было. Я осталась сидеть в полумраке студии, глядя на редкие огоньки на приборных панелях пульта, чувствуя себя песчинкой, которую занесло в самый эпицентр чужой, великой истории. Сидя в этой звенящей тишине, я в сотый раз задавала себе вопросы, на которые не нашла ответов за все эти долгие месяцы плена в прошлом. Почему я? Почему именно Лос-Анджелес? В моем родном 2026 году я жила на другом конце страны, в Нью-Йорке. В Лос-Анджелес я прилетала всего пару раз в жизни как обычный турист — именно поэтому я смутно помнила очертания бульвара Сансет и бульвара Санта-Моника, что хоть немного помогло мне не сойти с ума в первые дни. Первое время меня отчаянно тянуло сбежать обратно домой, в Нью-Йорк. Сесть на ближайший поезд или автобус, постучать в двери родительского дома. Но реальность быстро разбила эти глупые, наивные надежды. У меня были на руках наличные, которые я успела заработать, но этих денег катастрофически не хватало на то, чтобы сорваться с места. Переезд через всю страну, покупка билетов и попытка устроиться на новом месте без документов сожрали бы мои скромные сбережения в первые же дни. А дальше — абсолютная неизвестность. Любая случайная проверка документов полицией на вокзале или попытка снять жилье в Нью-Йорке закончились бы тюремной камерой до выяснения личности. В компьютерных регистрах США тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года человека с моими данными просто не существовало. Для властей я мгновенно стала бы опасной нелегалкой без прошлого, которую ждало бы заключение в закрытом распределителе. И даже если бы я решилась на такую авантюру... к кому бы я пришла? Мои родители в этом году были еще совсем молодыми людьми, которые даже не встретились. Прийти к собственной двадцатилетней матери и сказать, что я её нерожденная дочь? Это был прямой путь в психиатрическую клинику. Время тянулось невыносимо медленно. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем в замке мягко повернулся ключ. Дверь приоткрылась, и в студию бесшумно, словно боясь нарушить тишину спящего дома, скользнул Майкл. Я инстинктивно подобралась, выпрямляясь на диване. Передо мной стоял совершенно другой человек. Ослепительный Король поп-музыки в расшитом стразами пиджаке и с безупречной укладкой остался там, под софитами «Шрайн-Аудиториум». От его сценического образа в комнату проник лишь едва уловимый, тающий шлейф французского парфюма Bal à Versailles. Сейчас это был просто домашний, уставший двадцатипятилетний парень. На нем были простые, слегка свободные темно-синие спортивные брюки и мягкая, просторная красная рубашка, накинутая поверх белой майки. Пуговицы были небрежно расстегнуты у ворота, а рукава неряшливо закатаны до локтей. Его волосы были еще влажными после душа, кудри наспех зачесаны назад и открывали усталое лицо, с которого гримеры недавно полностью смыли сценический макияж. Без плотного тонального крема на его смуглой коже в тусклом свете лампы стали отчетливо видны те самые небольшие, неровные белые пятна на шее и у основания запястий — витилиго, о котором я говорила в гримерке. На ногах у него были простые домашние тапочки. Майкл замер у самого входа. Он выглядел пугающе беззащитным и глубоко смущенным. Вся его сценическая монументальность испарилась в один миг. Было видно, что он совершенно не привык, чтобы посторонние, а уж тем более незнакомые люди, видели его в такой приватной, домашней обстановке — без защитной брони его сценических костюмов. Он робко переступил с ноги на ногу и инстинктивно отступил чуть назад, стараясь держаться в тени у двери, подальше от мягкого круга света настольной лампы. Майкл спрятал руки в карманы брюк, отвел взгляд в сторону и неловко поджал губы. Ему было явно неуютно от того, что он привез странную незнакомку в свое семейное гнездо, но Хейвенхёрст оставался единственным безопасным местом без прессы, которое он смог придумать в тот суматошный момент. Майкл тихо кашлянул, нарушая затянувшуюся паузу, и произнес едва слышным, робким голосом: — Билл принес тебе поесть? Ты... ты ничего не тронула. — Я не голодна, спасибо, — тихо ответила я, переводя дыхание. Майкл качнул головы, по-прежнему оставаясь в тени. Он медленно перевел на меня свой пристальный, глубокий взгляд. — Я до сих пор не знаю твоего имени, — негромко произнес он, и в его мягком голосе проскользнула сдержанная, но искренняя вежливость. — Элена, — представилась я. — Меня зовут Элена. — Элена... — тихо, словно проверяя звучание, повторил он. — Спасибо тебе. За то, что спасла меня сегодня. Если бы не те слова, которые ты сказала мне пять лет назад на студии… я бы точно остался стоять на тех ступенях. Я посмотрела на него и грустно, устало улыбнулась. — Рада, что ты в порядке, Майкл. В моем мире, в моем прошлом... в эту самую минуту ты должен был лежать в реанимации медицинского центра с тяжелейшими ожогами кожи головы. На его лице отразилось глубокое, трезвое замешательство. Он наконец сделал пару нерешительных шагов вперед, но сел не на диван рядом со мной, а на вращающийся студийный стул у пульта, сохраняя дистанцию. Майкл облокотился на колени, переплетя пальцы. Смущение постепенно уступало место сосредоточенности. — Откуда?.. — его высокий голос сорвался на хриплый шёпот, он рассеянно поправил воротник рубашки. — Откуда в своём две тысячи двадцать шестом году ты можешь знать такие... детали о моей жизни? Кто рассказал тебе об этом? — О тебе написано множество книг, Майкл, и снято много документальных фильмов. Так вышло, что буквально за пару недель до того, как я попала... в прошлое мы с подругой — она твоя большая фанатка — решили пересмотреть несколько таких биографических лент. Мы просто сидели у неё дома, пили чай, и я краем уха слушала, как рассказчик за кадром перечисляет ключевые даты и хронику тех лет. Я никогда не думала, что эти случайные знания пригодятся мне так. Майкл медленно откинулся на спинку кресла. Его взгляд стал глубоким, анализирующим. Моё простое объяснение явно уложилось в его голове, смывая остатки паранойи — перед ним сидела не расчётливая шпионка, а обычная девушка, ставшая заложницей слепого случая. Он молчал несколько долгих секунд, но затем в его глазах снова вспыхнула острая, чисто профессиональная искра музыканта, и он подался вперёд, заглядывая мне в самое сердце: — Хорошо... Историю и даты ты могла узнать из фильмов. Но мелодии, Элена? Откуда ты можешь знать и напевать мотивы песен, которые я ещё даже не садился писать? Тех песен, которые пока существуют только в виде смутных, обрывочных звуков в моей собственной голове? Я сделала глубокий вдох и посмотрела на него со всей искренностью, на которую была способна: — В моем времени эти мелодии знает каждый. Ты даже представить себе не можешь, какой масштабной мировой звездой ты станешь. Ты объездишь с грандиозными турами десятки стран, соберешь целые стадионы на всех континентах. На тебя будет равняться абсолютно вся музыкальная индустрия, ты полностью изменишь правила игры. Мода, клипы, звук — ты окажешь такое гигантское влияние на мир, что твое имя станет синонимом эпохи. Майкл замер, вслушиваясь в мои слова и на его губах на секунду промелькнула слабая, ошеломленная улыбка — признание его творчества всегда было для него высшей наградой. — Стадионы? По всему миру? — очень тихо выдохнул он. Майкл опустил взгляд на свои переплетенные пальцы, и его голос зазвучал с какой-то детской, искренней дрожью: — Все эти бессонные ночи на студии, споры, усталость... Значит, люди действительно слышат то, что я пытаюсь им сказать? Музыка... она правда объединяет их там, в твоем будущем? Значит, всё это не зря... — Конечно. Весь мир до сих пор сходит с ума по Billie Jean. Стоит диджею включить этот качающий, плотный бас, как все сразу бегут на танцпол. Ну и, конечно, Thriller. Твой шедевральный клип с зомби и красной кожаной курткой в двадцать первом веке стал абсолютной классикой кино. Люди будущего до сих пор пересматривают его на Хэллоуин и пытаются повторить твои культовые движения. — Правда?.. — шепотом переспросил Майкл, и в его глазах зажглись восторженные искорки. — Они смотрят клип? Даже спустя столько лет? Значит, Кью был прав... мы действительно делаем что-то великое. Какие еще из моих песен популярны в твоем две тысячи двадцать шестом году? Для человека, чья жизнь без остатка принадлежала искусству, такой вопрос был самым естественным. Оказавшись лицом к лицу с пришельцем из будущего, Майкл первым делом спросил не о богатстве, не о тайнах политики и даже не о своем здоровье — его волновала судьба его музыки, те искры, которые он так мучительно высекал на студийных сессиях. В моей голове мгновенно пронеслись десятки его будущих шедевров — великих, качающих и переворачивающих индустрию, но среди этого огромного океана звуков я интуитивно искала то, что было дорого мне самой. — О, люди будущего обожают подпевать твоей Human Nature, — ответила я и, поддавшись внезапному порыву, прикрыла глаза и начала тихо, едва слышным шепотом напевать знакомую до боли строчку, мягко качая головой в такт: — If they say, why, why, tell 'em that is human nature... Майкл замер, затаив дыхание. Не открывая глаз, я услышала, как он подхватил мою мелодию. Его высокий, кристально чистый голос зазвучал в унисон с моим — совсем тихо, почти интимным полушепотом, бережно выводя вокальные переливы: — ...Why, why, does he do me that way... Я открыла глаза, собираясь улыбнуться, но Майкл продолжил петь. Его голос вдруг стал чуть ниже, приобретая вкрадчивую, гипнотическую интонацию: — ...Reaching out... to touch a stranger... Он сделал то самое каноничное движение скулами. В звенящей тишине, едва различимым, сокровенным полушепотом он выдохнул: — ...See that girl... she knows I'm watching... В маленькой комнате воцарилась удушливая, звенящая тишина. Мое сердце пропустило удар. Я не удержалась и тихо, искренне рассмеялась, пряча вспыхнувшие щеки в ладонях. Майкл удивленно приподнял брови, явно не ожидая такой бурной реакции на простое вокальное украшение. — Что? — смущенно улыбнулся он, робко пожимая плечами. — Я спел что-то не так? — Всё так, Майкл, даже слишком, — выдохнула я, наконец опустив руки и качая головой от потрясения. — Просто знай: в две тысячи двадцать шестом году на этом конкретном моменте девушки до сих пор поголовно сходят с ума. Стоит услышать твоё «See that girl», как у половины планеты подкашиваются колени. Это абсолютное оружие. Майкл на секунду опешил, а затем звонко, по-детски счастливо рассмеялся, снова прикрыв рот ладонью. Его смуглые щеки в теплом янтарном свете лампы заметно порозовели от смущения. Ему явно была приятна эта мысль, но его скромность не позволяла принять её до конца. Этот миг мгновенно разрядил наэлектризованную, неловкую атмосферу между нами. — Да, — тепло улыбнулась я, увлеченная его искренней радостью. — Ты был... то есть, ты совершил то, чего не удавалось ни одному артисту до тебя. Люди будущего до сих пор любят и помнят тебя. Майкл вдруг резко замер. Его улыбка мгновенно погасла, а пальцы, сжимавшие подлокотники стула, побелели. Он пристально, не мигая, уставился на меня, и в его взгляде промелькнула трезвая, пугающая проницательность. — Был? — очень тихо, почти беззвучно переспросил он. Его высокий голос слегка дрогнул. — Почему ты говоришь обо мне в прошедшем времени, Элена? Холодная волна паники ударила мне в грудь. Кто тянул меня за язык? Майкл медленно поднялся со стула, не сводя с меня своего тяжелого, требующего ответа взгляда. — В твоем две тысячи двадцать шестом году... — он сглотнул, поджав кулаки, и его лицо вытянулось от страшной догадки. — Меня уже нет в живых? Да? Я опустила голову, не в силах вынести этот открытый, беззащитный взгляд. Мое молчание было красноречивее любых слов. Он сделал осторожный шаг ближе к дивану, не сводя с меня глаз, словно пытался разглядеть в моем лице ответ на главный вопрос своей жизни. В его высоком голосе прорезалось глубокое, лихорадочное волнение: — Расскажи мне. Если ты действительно пришла из будущего, ты должна сказать. Когда? И что... что со мной случится? Скрывать это дальше было бессмысленно. Я шумно выдохнула, крепче упершись ладонями в прохладную кожу дивана. — Это случится в июне две тысячи девятого года, Майкл. Тебе будет пятьдесят лет. Майкл на секунду прикрыл глаза, словно цифра «пятьдесят» принесла ему странное облегчение — по крайней мере, у него в запасе было еще целых двадцать пять лет. Но когда он снова посмотрел на меня, в его глазах застыла сухая, горькая тревога. — Как это произойдет? Меня кто-то убьет? Болезнь? — И то, и другое, — тихо ответила я, подбирая самые мягкие слова. — Стресс и колоссальное давление славы начнут постепенно разрушать твое здоровье. У тебя начнутся страшные проблемы со сном и постоянные боли в теле после изнурительных репетиций и травм. И ты совершишь ошибку, Майкл. Ты доверишься врачам, которые вместо лечения подсадят тебя на тяжелые, опасные лекарства и сильные обезболивающие. В две тысячи девятом году, перед началом твоего нового концертного тура, один из таких личных врачей просто введет тебе слишком большую, роковую дозу препарата, и твое сердце не выдержит. Это будет капкан, в который тебя загонят собственная усталость и чужая халатность. Майкл судорожно сглотнул, и на миг мне показалось, что он перестал дышать. Мои слова, лишенные имен, но попавшие точно в его подсознательные страхи, ударили в самый главный, скрытый нерв его души. Я помнила, что в свои последние годы Майкл панически боялся потерять контроль над собственной жизнью, телом и разумом, страшась оказаться беспомощной марионеткой в руках тех, кому он слепо доверял. И прямо сейчас я развернула перед ним картину его абсолютного, фатального бессилия. Он медленно опустился обратно на стул, облокотился на пульт, уставившись в одну точку, и надолго замолчал, переваривая эту оглушительную, страшную информацию. В его голове сейчас шла лихорадочная работа мысли. Прошла минута, прежде чем он наконец поднял голову. Весь его испуг ушел, сменившись холодной, решительной собранностью артиста. — Уже поздно, а завтра у меня тяжёлый день. Да и тебе не мешало бы отдохнуть, — произнес он, рассеянно потирая ладони. — У меня есть предложение для тебя, Элена. Билл Брэй найдет для тебя небольшую, закрытую квартиру в тихом районе, подальше от Голливуда. Он на секунду замолчал, словно уверяя самого себя в том, что поступает правильно. — Оплату я возьму на себя, — твердо продолжил он. — Ты будешь жить там под строжайшим секретом. Никаких контактов с прессой, никаких случайных знакомств. Я озадаченно могнула, не ожидая такой резкой смены темы. — Майкл, но... зачем? В его темных глазах снова загорелся тот самый упрямый, глубокий огонь. — Ты знаешь слишком много обо мне, моей музыке и... моем будущем. Мне еще очень многое нужно узнать от тебя, о каждом моем шаге и о людях, которые будут рядом со мной. А также о том, как именно ты попала в прошлое. Похоже, это не обсудить за одну ночь. Майкл снова поднялся со стула, и его длинные пальцы привычно коснулись манжета рубашки — этот жест выдавал его сильное внутреннее волнение, которое он пытался скрыть. — Пойми, Элена, если о твоём существовании пронюхает пресса... если папарацци узнают, откуда ты и какими знаниями обладаешь, это уничтожит нас обоих. Твоя жизнь превратится в кошмар, а мою карьеру разорвут на части. Мы должны быть предельно осторожны. Я не собираюсь насильно удерживать тебя. Но раз уж ты сейчас совсем одна, в чужом времени, без дома и денег... разве это не будет выгодно нам обоим? Он сделал осторожный шаг ближе к дивану и внимательно посмотрел на меня. — Когда у меня будет окно в графике между репетициями, Билл тайно будет привозить меня к тебе, и ты будешь отвечать на мои вопросы. А я позабочусь о том, чтобы ты ни в чём не нуждалась и была в полной безопасности. Я глубоко задумалась, понимая, что в моей безвыходной ситуации предложение Майкла было разумным, но где-то внутри отозвался укол тревоги: соглашаясь, я добровольно закрывала себя в золотой клетке, становясь его личной секретной пленницей, хоть он и оставил мне выбор. Кроме того, моральный груз был огромен — имею ли я право раскрывать ему детали его будущего? Не сломаю ли я что-то важное в истории? Но ведь я уже и так рассказала достаточно много... Тем более эта передышка давала мне самое главное — время. Время, чтобы успокоиться, прийти в себя и попытаться разгадать механику моих перемещений, найти зацепку и вернуться в свой родной 2026 год. Я решила принять его условия, но скрыть важную карту: Майклу незачем знать, что это уже второй мой прыжок, и временной парадокс может швырнуть меня дальше в любую секунду. — Хорошо, Майкл, я согласна, — тихо сказала я, встречаясь с ним взглядом. — Но у меня есть условие. Я буду рассказывать тебе только то, что сама посчитаю нужным и безопасным. Никаких подробностей твоей личной жизни и никаких деталей о будущих песнях или альбомах, которые ты еще не создал. Ты должен написать свою музыку сам, без моих подсказок. Майкл пристально посмотрел на меня, взвешивая мои слова, а затем медленно, сдержанно кивнул, принимая мои правила игры.