In My Darkened Room | В моей тёмной комнате

Тяжёлый, плотный бас Wanna Be Startin' Somethin' в сотый раз за этот бесконечный день гудел фоном в моей голове, но я почти не слышал его. Моё тело двигалось на абсолютном, выверенном автопилоте — резкий разворот на каблуке, фиксация плеча, короткий взмах рукой в сторону и идеальный, скользящий слайд назад по гладкому студийному паркету. Мы торчали в этом арендованном репетиционном зале уже шестой час, и я физически ощущал, как комната заполняется тяжёлой усталостью. Братья позади меня тяжело дышали и то и дело сбивались с ритма. Они отчаянно пытались угнаться за моим темпом, но я видел, как им тяжело. После ошеломительного успеха альбома Thriller я ушёл далеко вперёд, открыв для себя новые сольные горизонты, о которых грезил каждую секунду. Наша общая семейная история, корни которой уходили в далёкое детство в Гэри, теперь натыкалась на новые юридические и творческие рамки. Нас всех сковывали контрактные обязательства грядущего тура Victory: отец и менеджеры требовали грандиозного совместного шоу, братья верили, что этот тур станет нашей лучшей семейной вехой, а я... я разрывался на части. Мне отчаянно хотелось уйти в свободное сольное плавание, но я не мог и не хотел бросать семью. Я чувствовал себя заложником ситуации, где любовь к братьям мешала мне сделать шаг к собственной независимости. Вся индустрия вокруг меня замерла в ожидании двадцать восьмого февраля. До двадцать шестой церемонии «Грэмми» оставалось чуть меньше трёх недель. Фрэнк Дилео уже вовсю курил свои неизменные сигары, ликующе заявляя, что наши рекордные двенадцать номинаций перепишут историю поп-музыки. Куинси на студии только и говорил о грядущем прорыве. Весь Голливуд затаил дыхание, готовясь короновать меня на глазах у миллионов телезрителей. Мир замер в ожидании этого грандиозного триумфа. Но стоило мне остаться наедине с собой, как вся эта ослепительная мишура чужих ожиданий слетала с меня. И в голове снова звучали слова Элены: «Это случится в июне две тысячи девятого года, Майкл. Тебе будет... пятьдесят лет. Роковая доза... Твоё сердце не выдержит». Пятьдесят лет. Всего двадцать пять лет в запасе. Каждый раз, когда эта мысль внезапно вспыхивала в памяти посреди репетиции, у меня перехватывало дыхание. Я панически, до тошноты боялся врачей, лекарств и больниц, а Элена с пугающей точностью описала капкан, из которого мне не вырваться. Хуже всего было то, что мой разум безоговорочно поверил ей. Мои пятна витилиго, которые я старательно замазывал плотным гримом, домашнее имя «Little One», известное только семье — откуда она могла знать эти интимные, болезненные детали? Она не лгала. В её две тысячи двадцать шестом году меня действительно уже не было в живых. Музыка резко оборвалась на финальном аккорде, но в ушах всё ещё пульсировал бешеный ритм. Я выпрямился и прижал к мокрому лбу белое полотенце. — Майкл, ты перегибаешь, — хмуро бросил Рэнди, лениво настраивая бас-гитару. — Мы гоняем эти связки третий час. Парни валятся с ног. Я даже не повернул головы, глядя на своё отражение в зеркале. Мой голос прозвучал с глухой жёсткостью: — Если мы не доведём это до автоматизма сейчас, на стадионе начнётся хаос. Я не выйду на сцену, пока всё не будет идеальным. — Да ладно тебе! — Рэнди раздражённо швырнул медиатор на усилитель. — Ты требуешь от нас невозможного, пока Джермейн вообще не соизволил приехать! Он заперся на своей студии с сольником и плевать хотел на прогоны. Почему мы должны впахивать за него? Я замер. Упоминание брата отозвалось тупой болью одиночества. Джермейн выбрал свой путь, отец давил с контрактами, а этот тур казался мне тяжёлой, навязанной обязанностью. Стоя посреди душного зала, я остро захотел сбежать отсюда. От этих споров, от бесконечных требований семьи и давящих стен. — На сегодня закончим, — тихо, но отчётливо произнёс я, обращаясь сразу ко всей команде. Я коротко кивнул Рэнди и остальным братьям, давая понять, что дискуссия окончена, и больше не проронил ни слова. Я подошёл к стоявшему у стены Биллу. — Билл, подготовь машину у чёрного выхода. Поедем в Пасадину. Только ты и я, без остальной охраны. Брэй недовольно нахмурился, собираясь возразить, но наткнулся на мой непреклонный взгляд и лишь тяжело выдохнул. Уже через десять минут мы мчались по ночному Лос-Анджелесу. Билл уверенно крутил руль нашего неприметного чёрного седана, а я сжался на пассажирском сиденье, инстинктивно натянув тёмную фетровую шляпу на самые глаза. Оказаться на ночной трассе без привычного кольца из десятка телохранителей было непривычно. Я смотрел в окно на пролетающие мимо огни ночного города, и мысли неизбежно возвращались к последним событиям. Чуть не произошедшая трагедия на съёмках Pepsi заставила меня о многом задуматься. Осознание того, насколько близко я был к беде, сподвигло меня на днях посетить ожоговое отделение медицинского центра Brotman. Общение с пациентами в палатах перевернуло что-то во мне. Я принял решение полностью пожертвовать весь свой гонорар от контракта с Pepsi на расширение и модернизацию ожогового отделения. Мне хотелось сделать что-то по-настоящему значимое для этих людей. Смотря на них, я невольно представлял себя на их месте. До мельчайших деталей я воображал, как лежу на кушетке под капельницами, отрезанный от всего мира белыми больничными стенами. Возможно, именно туда меня должны были привезти с тяжёлыми ожогами... Только там, посреди удушливого больничного запаха, меня наконец-то накрыло леденящим, сокрушительным осознанием. На съёмках, когда режиссёр объявил роковой шестой дубль, я не почувствовал масштаба беды. Я просто вспомнил предупреждение Элены. Внезапный импульс заставил меня скинуть тяжёлый, сковывающий плечи пиджак и пробежать по ступеням на долю секунды быстрее, буквально пролетев опасную зону до взрыва пиротехники. Но в медицинском центре, глядя на реальные шрамы этих несчастных людей, я окончательно понял: мои волосы и кожа остались целы не из-за слепой удачи. Пророчество Элены было абсолютной, пугающей правдой. Страх перед неизбежностью и этим проклятым две тысячи девятым годом был сильнее всего этого глянцевого триумфа и чужих ожиданий. Больше всего на свете я не хотел становиться беспомощной жертвой чужих ошибок. Мне нужны были чёткие ориентиры — всё, что помогло бы мне предотвратить грядущую беду. И я отчаянно надеялся, что Элена сможет дать мне эти ответы.

***

Небольшое конспиративное укрытие в Пасадине, которое тайно снял Билл Брэй, было уютным, но я чувствовала себя здесь затерянным призраком. Брэй сразу выставил мне жёсткие условия: никаких случайных знакомств, никаких разговоров с соседями и ни шагу в сторону центрального Голливуда, где кишели папарацци. Но, к счастью, запирать меня на замок в четырёх стенах никто не собирался. Наш пригород оказался тихим, пахнущим цитрусами местом, где жизнь текла лениво и размеренно. Чтобы не сойти с ума от мыслей, я выходила на прогулки. Я бродила по пустым, залитым солнцем улочкам мимо винтажных особняков в испанском стиле, кутаясь в свою серую кофту, и с тихим шоком наблюдала за чужой, ушедшей эпохой. Для человека из две тысячи двадцать шестого года этот мир казался застывшим в своей осязаемой простоте. Здесь никто не залипал в экраны телефонов на ходу — прохожие читали бумажные газеты, болтали, сидя на крыльце, а из окон редких машин доносился хриплый кассетный звук. Возвращаясь в своё убежище, я оставалась наедине со своим ожиданием. Билл Брэй раз в три дня молча привозил мне пакеты с продуктами из супермаркета и пачки свежих журналов, но сам Майкл не появлялся больше недели. Я понимала, что индустрия крутит его в своём бешеном водовороте, но страх того, что про меня просто забыли в этом стоп-кадре прошлого, с каждым днём становился всё сильнее. Очередной день лениво угас, оставив после себя прохладу и тишину зашторенной, тёмной гостиной. Я уже собиралась идти в спальню, когда у обочины мягко зашуршали автомобильные шины. В сонной тишине улицы едва слышно хлопнула автомобильная дверь, а затем на крыльце раздались тихие, поспешные шаги. Когда в замке осторожно повернулся ключ, я замерла, вслушиваясь в темноту прихожей. Уже в следующую секунду в полумрак комнаты мягко шагнул Майкл, аккуратно придерживая дверь рукой. Билл Брэй остался караулить снаружи, в затонированном салоне автомобиля, контролируя пустую ночную улицу. Майкл был в тёмной фетровой шляпе и объёмной куртке. Стоило ему снять её и пройти в комнату, как я увидела, насколько он истощён. На его лице, лишённом грима, залегли глубокие тени, а застывшая во взгляде тревога выдавала крайнюю степень моральной и физической усталости. Он нерешительно остановился посреди гостиной, рассеянно потирая ладони. — О... Элена, привет, — раздался его высокий, чуть приглушённый голос. Майкл неловко замер, словно всё ещё сомневался, имел ли право приезжать без предупреждения. — Прости, пожалуйста, что я ворвался так поздно. Я... я не разбудил тебя? Мне ужасно стыдно беспокоить тебя посреди ночи. — Всё в порядке, Майкл, я не спала, — мягко ответила я, пытаясь успокоить его. — Проходи. Майкл слабо улыбнулся, и на его лице отразилось заметное облегчение. Он сделал ещё пару шагов вперёд, по-прежнему чувствуя себя немного скованно. Было видно, что изнурительные репетиции и давящее ожидание «Грэмми» выжали из него все силы. Он обвёл взглядом полутёмную комнату, словно пытаясь зацепиться за что-то, что помогло бы ему начать этот сложный разговор, как вдруг его пристальный взгляд замер на журнальном столике. Там, рядом со стопкой свежих журналов, привезённых Биллом, лежал мой разряженный смартфон. Майкл медленно подошёл ближе, не сводя глаз с непонятного предмета. Он наклонился, а затем осторожно, словно боясь обжечься, поднял гаджет двумя пальцами за торцы цельного матового стекла с титановой рамкой и поднёс к свету лампы. В 1984 году этот монолитный брусок выглядел как артефакт из фантастического кино о космических пришельцах. Майкл осторожно провёл пальцем по стыку титана и стекла, удивлённо поджав губы — на корпусе не было ни одного зазора, ни одного крошечного винтика или шва, словно этот предмет не сошёл с конвейера, а был выточен из цельного куска неизвестного материала. — Что это, Элена? — тихо, с затаённым, почти детским благоговением спросил он. Его высокий голос прозвучал посреди тишины бунгало как шёпот. — Какая-то новая модель кассетного плеера Walkman? Или... карманное зеркало? Зачем здесь эти стеклянные кругляшки сзади? Я сдержанно улыбнулась, наблюдая за его искренним замешательством. — Это телефон, Майкл. Персональный мобильный телефон из моего века. А стеклянные кругляшки — это объективы встроенных камер, которые могут делать снимки высокого качества. Майкл ошеломлённо приподнял брови, переводя взгляд с гаджета на меня, словно я только что сказала, что этот брусок умеет летать. — Телефон?.. — растерянно переспросил он, взвешивая гладкий монолит на ладони. — Но где же провод? И как на нём набирать номер, если здесь нет ни одной кнопки? — Экран реагирует на тепло пальцев. Когда он включён, цифровые клавиши загораются прямо на стекле. Но сейчас он не работает, — тихо объяснила я. Майкл задумчиво перевёл взгляд на правый нижний угол дисплея, где от глубокого скола наискось тянулась тонкая дугообразная трещина, и осторожно коснулся её подушечкой пальца. Это повреждение появилось совсем недавно, в январе, когда маятник времени швырнул меня в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год — во время моего жёсткого падения стекло хрупкого гаджета будущего не выдержало удара. — Он… он сломался из-за этого? — осторожно спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее беспокойство. — Из-за трещины? — Нет, это просто повреждение на стекле, — улыбнулась я, успокаивая его. — Если телефон зарядить, он будет работать как прежде. Но сейчас он полностью разряжен, а технологии вашей эры просто не способны оживить такую батарею. Но этот телефон — материальное доказательство того, что я не сумасшедшая. И что мир, из которого я пришла, действительно существует. Майкл ещё долго крутил смартфон в руках, засыпая меня вопросами с тем самым восторженным, лихорадочным любопытством, которое всегда было его отличительной чертой. Его поражало абсолютно всё: существование всемирной сети, где любую песню можно включить за секунду, отсутствие громоздких кассет, плоские телевизоры размером со стену и беспилотные машины. Я отвечала осторожно, тщательно фильтруя информацию и рассказывая только то, что казалось мне безопасным и не способным нарушить хрупкий баланс истории. Ограничивалась бытовыми мелочами, намеренно обходя стороной глобальную политику, экономические кризисы или судьбы конкретных людей. Но даже этого хватило, чтобы Майкл слушал, затаив дыхание, словно фантастическую сказку на ночь. Этот долгий, увлечённый разговор о технологиях парадоксальным образом смыл между нами остатки скованности. Когда Майкл наконец бережно опустил смартфон на журнальный столик, в комнате уже не было прежнего напряжения. Он тяжело опустился в кресло, натянул свою фетровую шляпу чуть ниже на лоб и, облокотившись на колени, тихо произнёс: — Знаешь... Фрэнк Дилео и Куинси твердят, что через три недели на «Грэмми» я заберу все награды. Отец уже расписал этот совместный тур с братьями на год вперёд. Все вокруг знают, как должно выглядеть моё будущее. Но я чувствую, что просто задыхаюсь в этом кругу. Я так отчаянно хочу вырваться в сольное плавание, делать свою музыку, не оглядываясь на чужие требования... Но у меня ничего не получается. Мне не хватает воздуха, Элена. Он замолчал, уставившись в пол. Я ожидала от него скрытности, ведь Майкл, судя по всему, был крайне осторожным человеком, привыкшим держать дистанцию с посторонними. Но прямо сейчас он говорил со мной с поразительной, обезоруживающей откровенностью. И я вдруг поняла, почему он так легко сорвал перед пришельцем из будущего свои внутренние замки. В его мире ему приходилось вечно держать оборону, но передо мной это не имело никакого смысла. Я и так знала все его тайны: его болезнь, его детские прозвища, его триумфы и даже дату его смерти. Перед человеком, который прочитал твою книгу жизни до самой последней страницы, глупо притворяться всемогущим Королём. Ему просто нечего было больше скрывать, и этот парадокс дарил ему редкую, почти терапевтическую свободу быть собой. Я поднялась с дивана и присела на низкий пуфик прямо напротив его кресла, заставляя его поднять голову... — Майкл, послушай, — твёрдо и тепло произнесла я, глядя прямо в его карие глаза. — Ты сможешь. Ты обязательно разорвёшь этот круг. Я точно знаю это, потому что я пришла из времени, где ты был — абсолютно независимым, самым великим сольным артистом в истории планеты. Твой отец и братья больше никогда не смогут диктовать тебе условия. Очень скоро ты выйдешь в своё собственное, триумфальное плавание. Майкл замер. Мои слова подействовали на него как глоток свежего воздуха. Он медленно приподнял край шляпы, и на его лице отразилось облегчение, словно я только что сняла с его плеч многотонный груз. — Ты... ты правда так думаешь? — шёпотом, с затаённой надеждой спросил он. — Я правда смогу стать свободным от этого давления? — Ты уже свободен, Майкл, просто твой разум ещё не привык к этой мысли, — искренне улыбнулась я, чувствуя, как между нами тает последний лёд. — Твоё упорство и твоя музыка пробьют любые стены. Контракты, страхи, требования семьи — всё это просто внешний шум. У тебя внутри есть твой собственный, безошибочный внутренний компас, Майкл. Он всегда указывал на направление твоей сольной независимости, ты ведь и сам это чувствуешь. Просто доверься ему. Верь себе так же сильно, как в тебя верит весь этот мир. Майкл впервые за всю эту ночь расслабился. Он прикрыл глаза, словно мысленно настраивал этот самый компас, сверяясь со своим внутренним ощущением свободы. А когда открыл их, на его лице расцвела та самая чистая, белозубая улыбка. Он тихо, смущённо рассмеялся, как обычно прикрыв рот ладонью. Напряжение, царившее в комнате, окончательно растворилось, превращаясь в тёплое, надёжное чувство зарождающейся дружбы. — Знаешь, — Майкл вздохнул, убирая руку от лица и глядя на меня из-под полей шляпы. — Я всю жизнь пытаюсь быть правильным. Быть идеальным сыном, хорошим братом, безупречным артистом, который никогда не нарушает правила и делает то, чего от него ждут менеджеры. Это отнимает так много сил... Я тепло посмотрела на него, понимая, какой многотонный груз идеальности давит на этого парня каждую секунду. — Не всегда нужно быть хорошим, Майкл, — мягко произнесла я, пожимая плечами. — Иногда нужно уметь защищать свои границы. Майкл на секунду задумался, взвешивая мои слова, и в его глазах вдруг промелькнула совершенно новая, упрямая и дерзкая искра. Он хитро прищурился и выпалил: — Shamon, Элена! А ведь и правда. Иногда можно побыть плохим. Я ошеломлённо замерла. Слова будущего суперхита эры Bad зазвенели у меня в ушах. — О, нет... — выдохнула я, закрывая лицо ладонями. — Неужели... Чёрт. Я не хотела подсказывать тебе. Майкл удивлённо приподнял брови, искренне не понимая моей бурной реакции: — Подсказывать? Ты о чём, Элена?— Ты сам знаешь. О твоих будущих песнях, — виновато пробормотала я, снова ругая себя за длинный язык. — Мы же договаривались. Майкл едва заметно улыбнулся, и на его лице расцвела загадочная проницательность артиста: — Не понимаю, о чём ты. — Просто забудь о том, что я сейчас сказала, — взмолилась я, качая головой. — Надолго? — с явным весельем в голосе уточнил он. — Примерно до восемьдесят шестого года, — отрезала я. Майкл тихо рассмеялся, но этот мимолётный, шутливый разговор оставил в его душе след. Мои слова о том, что «не обязательно быть хорошим», упали на благодатную почву. В его голове прямо сейчас ломались старые семейные запреты. Майкл медленно обвёл взглядом гостиную, и его длинные пальцы снова привычно коснулись полей фетровой шляпы. Заметив, в каких спартанских условиях я живу, он заметно погрустнел. На журнальном столике сиротливо лежали три старых выпуска журнала Time и пара газет Los Angeles Times, которые Билл наспех перехватил на заправке, а на пустых книжных полках не было ничего, кроме пыли. В углу комнаты стоял лишь допотопный громоздкий телевизор с ручкой-крутилкой, который без антенны ловил только серую рябь. — Здесь... так пусто, Элена, — тихо, с искренним сочувствием произнёс он, качнув головой. — Билл позаботился о безопасности, но совсем забыл про уют. Ты ведь заперта тут целыми днями. Чем ты занимаешься? Как ты справляешься с этой тишиной? Для человека из твоего технологичного века наш мир, должно быть, кажется ужасно скучным и серым. — Иногда бывает тяжело, Майкл, — честно призналась я, глядя на экран выключенного телевизора. — Самое сложное — это информационный вакуум. В моём времени музыка, книги и новости доступны в один клик. А здесь я словно отрезна от вселенной. Майкл понимающе кивнул, и в его глазах загорелся энтузиазм — он обожал делать тайные, продуманные подарки. — Я исправлю это, — твёрдо пообещал он, и на его лице снова промелькнула робкая улыбка. — Билл привезёт тебе лучший кассетный магнитофон Sony и проигрыватель винила. Я сам соберу для тебя коробку с пластинками. Напиши мне, что тебе нравится? — он смущённо прикусил губу. — Мои песни у тебя, наверное, и так на слуху. Я передам тебе то, что слушаю сам, когда хочу сбежать от суеты. Классику, Чайковского, Дебюсси... И баллады Стиви Уандера. Ты ведь знаешь Стиви? В твоём времени его ещё помнят? — Его обожают и считают живой легендой, Майкл, — улыбнулась я, тронутая его заботой. — Это прекрасно, — выдохнул он с явным облегчением. — И я передам тебе книги. Билл привезёт мои любимые сборники стихов Рабиндраната Тагора и сказки Джеймса Барри о Питере Пэне. Они помогают мне, когда на душе становится совсем темно. Ты не должна чувствовать себя здесь как в тюрьме. Он на секунду замолчал, словно обдумывая следующую мысль, а затем его взгляд снова стал серьёзным, и он плавно перешёл к главному, ради чего приехал этой ночью. Майкл подался вперёд, заглядывая мне в глаза с какой-то отчаянной, лихорадочной решимостью: — Расскажи мне, Элена. Что ждет меня впереди? С какими трудностями мне придется столкнуться, и... что именно подтолкнет меня к этой катастрофе в две тысячи девятом? Я сделала глубокий, медленный вдох, чувствуя, как комната вокруг нас снова погружается в глухую ночную тишину, и начала свой рассказ.