Привычка быть не вместе.

За окном маленькой, пропахшей корицей и свежемолотым кофе кофейни Сеула сгущались дождливые сумерки. Монотонный шелест осеннего ливня по крыше убаюкивал, а сквозь запотевшие стекла на улицу смотрели размытые, тусклые огни фар, превращая город в акварельный набросок. Йена сидела за крошетным круглым столиком, обхватив чашку остывшего какао дрожащими пальцами. Перед ней лежал открытый паспорт, испещренный штампами, и заявление на его продление — обычная бюрократическая рутина, которую она откладывала уже месяц. Её рука, вооружённая автоматической ручкой, потянулась к графе «фамилия». Автоматически, по привычке, она начала выводить буквы своего собственного имени, но кончик ручки вдруг замер. Палец, невольно, начал выводить другую, давно забытую, но до боли знакомую фамилию. Хан. Внутренний монолог Йены унёс её далеко от запаха кофе и шума уличного дождя. Она вдруг вспомнила, как глупо, по-детски и абсолютно искренне мечтала взять его фамилию. Хан Йена. Это имя казалось ей идеальным стихотворением. Оно звучало так коротко, так звонко, так совершенно. Она часто выводила его на полях рабочих блокнотов, на салфетках в кафе, на запотевших стеклах автобуса. Это было не просто имя — это было её самое сокровенное, невысказанное обещание их общего будущего. Мечта о маленьком доме, о собаке, о детском смехе, который наполнит их комнаты, и о том, как она однажды будет подписываться этим именем на всех своих важных документах. И самое главное — она вспомнила тот день, когда он её застал. Это было года полтора назад. Они сидели в его студии поздно ночью, уставшие, но безумно счастливые. Джисон что-то набрасывал в своём блокноте с текстами, а она, скучая, листала его старый конспект по теории музыки. На полях она невольно вывела: «Хан Йена». Джисон тогда не стал смеяться над её детской глупостью. Он молча забрал у неё конспект. Йена приготовилась к шуткам, к поддразниванию, к его обычному саркастичному юмору. Но он просто опустился на колени рядом с ней, обняв её со спины. Его подбородок упёрся ей в макушку. И он, взяв ручку, сам, медленно и размашисто, дописал рядом с её фамилией: «Хан Йена — самая красивая девушка в мире». Он тогда поцеловал её в макушку, его губы пахли крепким кофе и мятной жвачкой, а в его голосе было столько искренней, неподдельной нежности, что у Йены закололо в глазах. — Наша фамилия будет звучать красиво, Йена, — прошептал он, и это было самым настоящим, самым нежным обещанием их будущего, которое он ей когда-либо давал. Сейчас она смотрела на пустую графу в заявлении, и это воспоминание отдалось в ней острой, физической болью. Оно было как осколок стекла, застрявший под кожей. Переведя взгляд на бегущие по стеклу дождевые капли, Йена горько, едва заметно усмехнулась. Они с Джисоном никогда не были той идеальной, вылизанной парой с глянцевых обложек или из романтических дорам. Их совместная жизнь за закрытыми дверями маленькой съёмной квартиры напоминала непрекращающийся, стихийный шторм. Джисон с его хрупкой, вечно колеблющейся менталкой и внезапными паническими атаками часто уходил на дно своего личного ада. Бывали дни, когда он неделями не мог написать ни строчки. В такие моменты он запирался в тёмной комнате, накрывшись одеялом с головой, и не желал видеть даже её. Они бурно ссорились. До сорванных голосов, до глухих рыданий и разбитых чашек, осколки которых потом вместе собирали в тишине. Йена помнила, как они могли посреди ночи сидеть на холодном кафельном полу в прихожей, прижавшись друг к другу спинами, и молча плакать от бессилия, потому что любить так сильно, как любили они, было физически больно. Джисон мог в три часа ночи сорваться и убежать в студию, оставив её одну с остывающим чаем, а она часами ждала его, кусая губы от тревоги. Но стоило им выйти за порог квартиры, как всё менялось. Для внешнего мира они были легендой. Когда они шли по шумным улицам Хондэ, спрятавшись под одним огромным капюшоном его куртки, или когда Йена стояла в полумраке закулисья музыкальных шоу, неотрывно глядя на то, как он выкладывается на сцене, — все смотрели только на них. Между ними всегда вибрировало такое плотное, наэлектризованное напряжение, что воздух вокруг, казалось, становился горячее. То, как Джисон искал её глазами в любой толпе, как собственнически притягивал за талию к себе, словно защищая от всего мира, и как она утыкалась носом в его плечо, полностью растворяясь в его присутствии, — это завораживало. Окружающие буквально задыхались от зависти. Люди завидовали их искренности, их способности чувствовать так остро, на разрыв аорты. Они мечтали о такой же всепоглощающей связи, о таком же безумном огне в глазах. Но никто из них не знал, сколько слёз было выплакано на том самом кухонном полу. Никто не знал, что этот ослепительный, красивый пожар, которому все так завидовали, на самом деле медленно выжигал их изнутри, пока не оставил после себя лишь серый, холодный пепел. Этот красивый, обжигающий огонь, которому так отчаянно завидовали другие, требовал от Йены непомерной, почти непосильной платы. Она платила за него своим спокойствием, по капле скармливая собственную душу молчаливому, удушливому яду по имени ревность. Джисон был айдолом. Человеком, который принадлежал сцене, объективам камер и миллионам чужих, восторженных глаз. Его мир был переполнен яркими, безупречно красивыми девушками. Йена видела их постоянно: длинноногие модели на съёмках его клипов, хрупкие стилистки, которые часами перебирали пряди его волос и поправляли воротники его рубашек, улыбчивые коллеги по индустрии и восторженные фанатки в первых рядах. Каждый раз, приходя к нему на работу, Йена надевала маску «идеальной, понимающей девушки». Она заставляла себя приветливо улыбаться стилисткам, вежливо здороваться с девушками-айдолами и непринуждённо шутить с менеджерами. Она изо всех сил играла роль той самой крутой, самодостаточной подруги, которая выше банальных сцен ревности. Но внутри неё в эти минуты всё выгорало дотла. Каждое случайное прикосновение чужой руки к его плечу, каждый кокетливый смех модели в кадре, когда Джисону приходилось играть в любовь на камеру, отдавались в сердце Йены тупыми, колющими ударами. Ей хотелось закричать, заставить всех этих людей отойти от него, спрятать его от чужих глаз. Но она молчала. Она душила этот крик глубоко внутри себя, до боли прикусывая изнутри щеку, пока во рту не разливался металлический вкус крови. Она делала это не ради себя. Она берегла его. Йена слишком хорошо знала, насколько хрупкой и нестабильной была менталка Джисона. Его тревожность была как пороховая бочка — достаточно было одной искры, одного её недовольного взгляда или неосторожного слова, чтобы запустить лавину его паники. Он безумно боялся разочаровать её, боялся быть недостаточно хорошим, и любая её сцена ревности могла обернуться для него глубочайшим приступом удушья и чувством вины. Джисон и так разрывался между долгом перед агентством и любовью к ней. Поэтому она выбирала терпеть. Она гасила в себе этот яд, превращая его в тихие, горькие слёзы, которые она выплакивала в тёмных углах гримёрок, пока на сцене гремели басы, или в кабинках туалетов, зажав рот ладонью, чтобы никто не услышал её всхлипов. Она возвращала ему свою улыбку, когда он, уставший и бледный, возвращался к ней за кулисы, и шептала: «Ты был великолепен, Джисон». Она жертвовала своей гордостью ради его хрупкого покоя, постепенно привыкая к тому, что её собственная боль всегда должна оставаться за кадром. Джисон был мальчиком-катастрофой. Тонкой, опасно натянутой струной между абсолютным гением и абсолютным безумием. На сцене он сверкал, взрывая залы своей бешеной энергетикой, но за кулисами, когда гасли прожекторы, он превращался в испуганного, задыхающегося ребенка. Его разум часто напоминал темный, глубокий и бушующий океан, в котором он сам захлебывался от собственных мыслей, страхов и бесконечного чувства одиночества. И только Йена знала, как приручить этот шторм. Она была единственным человеком на Земле, который видел его без маски безупречного айдола Хана. Она знала все его трещины. Знала, что во время панической атаки его нельзя обнимать слишком крепко — от этого у него начинался приступ клаустрофобии. Вместо этого нужно было сесть рядом на пол, крепко сжать его дрожащие пальцы своими ладонями и медленно, ровно дышать ему в такт, пока его сердцебиение не выровняется. Йена помнила вкус и запах того самого ромашкового чая с ложкой меда, который она заваривала ему в три часа ночи, когда кошмары вырывали его из сна. Она знала, под какую именно старую, скрипучую виниловую пластинку с грустным джазом он наконец затихает, утыкаясь носом в её шею и тихо засыпая. Она была его якорем. Его единственным настоящим домом. И сейчас, сидя в полумраке кофейни, Йена с ужасающей, кристальной ясностью понимала: ни одна другая девушка во всем мире не сможет дать ему то, что давала она. Никто не станет терпеть его внезапные исчезновения посреди ночи, его ледяное молчание, которое могло длиться днями, когда он уходил в себя, и его бесконечные эмоциональные качели. Никто не согласится всю жизнь стоять на цыпочках вокруг его хрупкого эго, молча глотая собственные слезы, лишь бы не ранить его еще сильнее. Только с ней он мог быть по-настоящему в безопасности. Только с ней он мог плакать, не стыдясь своих слез, и быть слабым. Она расшиблась в лепешку, чтобы построить для него этот тихий, теплый мир, где его никто не судил. Но Джисон испугался. Он испугался того, насколько обнаженным и уязвимым стал перед ней. Испугался этой слепой, пугающей зависимости от другого человека и просто сбежал. Он трусливо закрыл дверь в их общий дом, решив, что проще начать все сначала с кем-то, перед кем не нужно выворачивать душу наизнанку. Йена сделала глоток остывшего какао, чувствуя, как внутри все стягивается в тугой, болезненный узел. Джисон ушел, оставив её один на один с разбитой мечтой. Он пытался жить дальше, но она знала: на руинах их прошлого он никогда не сможет построить что-то столь же настоящее. Ни одна чужая фамилия не заменит ему то тепло, которое он так бездумно выбросил из своей жизни. Выйдя из кофейни, Йена сразу попала под плотную стену холодного осеннего ливня. Ветер безжалостно швырял пригоршни ледяной воды в лицо, заставляя прохожих сильнее кутаться в плащи и прятаться под куполами тёмных зонтов. Йена дошла до автобусной остановки у оживлённого перекрестка в центре Мапхо и остановилась под хлипким пластиковым навесом, который почти не спасал от косых струй дождя. Она подняла воротник пальто, пряча подбородок, и уставилась на бесконечную, ревущую ленту сеульского трафика. Красные и белые огни фар сливались в сплошные светящиеся полосы, отражаясь в чёрном, зеркальном от воды асфальте. Внутри Йены по-прежнему стояла та самая глухая, звенящая тишина. В сумочке лежал незаполненный бланк заявления. Документ, который закрепит её девичью фамилию ещё на десять лет. Светофор на перекрёстке моргнул и переключился на красный. Поток машин плавно замедлил ход и замер. И прямо перед остановкой, всего в двух метрах от Йены, остановился знакомый чёрный седан. Её сердце ухнуло куда-то вниз, а дыхание мгновенно перехватило. Йена замерла, боясь сделать даже мимолётное движение. Она знала эту машину до мельчайшей царапины на заднем бампере. Знала эти номера наизусть, помня, как шутила, что в их сумме скрыта дата их первого свидания. Это был его автомобиль. Стекло со стороны пассажира было слегка запотевшим от тепла внутри салона, но сквозь бегущие по нему крупные капли дождя и полумрак вечера Йена могла видеть всё до ужаса отчётливо. За рулём сидел Джисон. Он выглядел уставшим, его плечи были слегка опущены, а левая рука лениво лежала на руле, пальцы в такт какой-то не слышной снаружи музыке постукивали по кожаной оплётке. На его лице блуждала та самая сонная, мягкая дымка, которую она так любила целовать по утрам. Но Йена смотрела не на него. Её взгляд, полный затаённого, дикого ужаса, медленно переместился правее. На пассажирском сиденье сидела другая девушка. Это сиденье в течение нескольких лет было сугубо личной, неприкосновенной территорией Йены. Это здесь она сворачивалась калачиком, поджав под себя ноги, засыпая под его тихий рэп во время ночных поездок. Это здесь она настраивала под себя дефлекторы обогревателя, оставляя на панели крошечные заколки для волос, и держала его за свободную руку, когда он переключал передачи. Теперь там сидела чужая. Симпатичная, весёлая, с какими-то яркими заколками в аккуратно уложенных волосах. Она увлечённо что-то рассказывала Джисону, то и дело тыча пальцем в экран своего светящегося телефона. А Джисон слушал её. Он повернул к ней голову и мягко, слегка устало улыбнулся в ответ на её щебет. Это не была та безумная, искренняя улыбка, от которой у него зажмуривались глаза и проступали очаровательные морщинки на переносице, когда он смотрел на Йену. Это была просто вежливая, тёплая улыбка мужчины, который пытается быть приятным для своей новой спутницы. Он просто вез её куда-то сквозь дождливый Сеул. На её месте. Йене показалось, что ей в грудь вонзили ледяной штырь и медленно провернули его по часовой стрелке. Боль была настолько острой и физической, что она невольно прижала ладонь к рёбрам, хватая ртом холодный воздух. Всё, во что она верила, вся её уверенность в том, что она была его единственным якорем и домом, рассыпалось в прах. Он продолжал жить. Он ехал дальше. В своей тёплой машине, с другой девушкой на её пассажирском сиденье. Светофор над перекрёстком вспыхнул зелёным. Джисон плавно нажал на газ. Чёрный седан мягко тронулся с места, унося его прочь, и через секунду его красные габаритные огни растворились в бескрайнем, безликом море чужих автомобилей, смытых пеленой сеульского ливня. Йена стояла на пустой остановке. Вода стекала по её волосам, капли дождя смешивались на щеках со слезами, но она этого уже не замечала. Она медленно опустила голову, глядя на свои промокшие ботинки. Мечта о том, что когда-нибудь она станет Хан Йеной, окончательно умерла сегодня на этом залитом дождём перекрёстке. Это имя навсегда останется лишь блеклыми, размытыми чернилами на полях его старого музыкального конспекта, который он, скорее всего, давно выбросил. Джисон уехал в своё новое, простое будущее. А Йена осталась стоять на остановке, кутаясь в мокрое пальто и привыкая к своей новой, окончательной реальности, где у неё больше не было права носить его фамилию.