Привычка быть не вместе.

За панорамным окном уютной кофейни в Мёндоне лениво кружились первые, по-настоящему крупные хлопья зимнего снега. Сеул медленно, но неумолимо погружался в предпраздничную суету: фасады торговых центров уже вовсю сияли золотыми гирляндами, а из уличных динамиков доносились знакомые рождественские мотивы. Внутри кофейни пахло корицей, имбирным сиропом и свежей выпечкой — запахами, которые раньше ассоциировались у Ынчжи с абсолютным, безоблачным счастьем. Сейчас же этот сладкий аромат лишь тупой, ноющей иглой колол где-то под рёбрами. Ынчжи сидела у окна, медленно помешивая ложечкой пенку на латте. Напротив неё сидела Сора, её близкая подруга. В воздухе уже минут десять висело то самое неловкое, тяжёлое молчание, которое обычно предшествует трудным вопросам. Сора то и дело бросала осторожные взгляды на телефон Ынчжи, на заставке которого больше не было совместного фото с улыбающимся веснушчатым парнем, а затем решилась. — Ынчжи, — Сора аккуратно коснулась её ладони. — Я не хотела лезть не в своё дело, но… вы с Ликсом поссорились? Ты архивировала все ваши посты в инстаграме. И его вещей больше нет в твоих сторис. Что-то случилось? Ынчжи даже не вздрогнула. Она медленно подняла глаза, сделала аккуратный глоток горячего сладкого кофе и с абсолютно спокойным, каменным лицом ответила: — А, Феликс? Он умер. Сора вздрогнула, и десертная вилка с тихим звоном выпала из её пальцев прямо на фарфоровую тарелку. Её лицо мгновенно побледнело, а глаза расширились от дикого, парализующего ужаса. — Что?! — выдохнула она, подаваясь вперёд и переходя на панический шёпот. — Ынчжи, боже… Когда?! Как?! Почему нам никто не сообщил, в новостях ведь ничего… — В прошлый четверг, — так же невозмутимо перебила её Ынчжи, отставляя чашку в сторону. На её губах не было ни тени улыбки, только холодная, высеченная из мрамора вежливость. — Около двух часов ночи. Именно в это время я открыла его планшет и увидела переписку с той моделью из агентства. Так что да. Для меня он умер. Похороны были в ту же ночь. Сора ошеломлённо моргнула, медленно осознавая суть происходящего. Ужас на её лице постепенно сменился полным недоумением. — Ынчжи, ты с ума сошла? Зачем так шутить? — А я не шучу, — Ынчжи оперлась подбородком о сложенные ладони, и в её тёмных глазах впервые за вечер сверкнул острый, колючий огонёк защитной иронии. — Всё предельно логично. Если парень идёт от меня к другой девке, для меня он автоматически перестаёт существовать во вселенной. Я всем буду говорить, что он просто умер. Зачем мне тратить свои нервные клетки, рыдать, представлять их вместе и изводить себя ревностью к живому человеку? Мёртвых хотя бы не ревнуют. Мёртвым не приходят сообщения в два часа ночи. На мёртвых не обижаются. Она горько, едва заметно усмехнулась, переводя взгляд на падающий за стеклом снег. Этот гротескный, абсурдный юмор был её единственной бронёй. Единственным способом не разрыдаться прямо здесь, посреди предновогодней кофейни, под весёлую музыку. Ынчжи выстроила эту стену из сарказма, чтобы защитить остатки своей растоптанной гордости. Ли Феликс — её нежный, заботливый мальчик — совершил то, чего она не готова была простить ни при каких обстоятельствах. И теперь, чтобы выжить, ей нужно было закопать его образ глубоко под землю в своём собственном сознании. — Он мёртв, Сора, — тихо, но со стальной уверенностью повторила Ынчжи, заставляя себя улыбнуться. — И я не собираюсь носить по нему траур слишком долго. *** На следующий день Ынчжи вернулась в их когда-то общую квартиру, чтобы забрать оставшиеся вещи. Ключ в замке повернулся со звенящей пустотой. Квартира, которую они строили с такой любовью, казалась сейчас декорацией из чужой жизни. Всё здесь дышало Феликсом: его запах, его привычки, его тихая, детская одержимость уютом. На полу в гостиной, рядом с книжным шкафом, стояли полураспакованные коробки с новогодним декором. Они купили их ещё в прошлом году, предвкушая, как будут вместе украшать квартиру к наступающему Рождеству. Ынчжи медленно присела на корточки, её пальцы наткнулись на холодный, гладкий пластик. Это был их любимый стеклянный шар — крошечный, с нарисованным на нём имбирным человечком в красном шарфе. Феликс сам нарисовал его фломастером, когда они провели целый день в универмаге в Мёндоне, выбирая ёлочные игрушки. Она достала шар, и его холодный вес в ладони унёс её назад — в те самые года, когда они жили «от ёлки до ёлки». Феликс был самым уютным парнем на свете. Для внешнего мира он был харизматичным, энергичным айдолом, виртуозно читающим рэп. Но дома он превращался в большого, ласкового котёнка, который обожал тепло, простые радости и тихие, домашние ритуалы. Они действительно жили от праздника до праздника. Весь год они ждали декабря, чтобы, как дети, бежать в магазин — не за дорогими подарками, а за самой красивой ёлкой, за коробками с новыми, блестящими игрушками. Феликс обожал возиться с тестом, пачкая кончик своего веснушчатого носа мукой, пока они вместе пекли имбирных человечков и украшали их разноцветной глазурью. Он смеялся так искренне, его смех звенел в их маленькой гостиной, когда они вместе развешивали гирлянды, перепутывая провода и ругаясь из-за цвета лампочек. Его пальцы, такие сильные на сцене, были невероятно нежными, когда он бережно расправлял каждую веточку искусственной ели. Она вспомнила, как в прошлом декабре они выбирали парные свитера с оленями. Как он укутывал её в шарф, когда они шли по холодному зимнему Сеулу, ворча, что она снова легко одета. Как его тёплая ладонь ложилась ей на замерзшую щеку, и этот жест был дороже тысячи слов. Эти простые, бытовые детали — запах имбирного печенья, мягкий свет гирлянд, его смех, его руки, выбирающие шары для ёлки — теперь казались Ынчжи изощрённым издевательством. Как человек, который так трепетно создавал этот уют, который так нежно укутывал её в шарф и беспокоился о каждой мелочи её жизни, смог так легко впустить в их тёплый, сокровенный мир кого-то третьего? Она крепко сжала стеклянный шар в руке, чувствуя, как внутри него дрожит изображение маленького имбирного человечка. Это было не просто предательство. Это было разрушение её веры в то, что даже самый уютный, самый домашний мир может быть прочным. Он был оберегом их очага. И он же этот очаг потушил. Ынчжи резко поднялась на ноги. Шарик она бросила обратно в коробку, и он глухо стукнулся о что-то мягкое. Дольше находиться здесь было невозможно. Каждый предмет в этой квартире кричал о нём. Она взяла свою сумку, быстро прошлась по комнатам, собирая последние оставшиеся у неё вещи. Нужно было уходить. Быстро. Пока эти воспоминания не сожгли её дотла. *** Воспоминание о той ночи до сих пор жгло, как химический ожог. Они были в гостиной. За окном шел тихий, нудный дождь, и мерцал свет от соседних домов. Феликс стоял посреди комнаты, с его ангельским, веснушчатым лицом. Его обычно сияющие глаза были опухшими и красными от слёз, а кончик носа, который так любила целовать Ынчжи, был раздражённым от постоянного шмыганья. Его хриплый, дрожащий от раскаяния голос казался почти нечеловеческим. — Ынчжи, пожалуйста, — он опустился на колени прямо перед ней, хватая её холодные ладони в свои. — Прости меня. Я был дураком. Я не знаю, что на меня нашло. Это была глупость. Просто глупость. Я клянусь, этого больше никогда не повторится. Я всё исправлю. Я всё сделаю, только не уходи, пожалуйста. Я не могу без тебя. Он смотрел на неё снизу вверх, его глаза, полные дикой, отчаянной мольбы, были распахнуты так широко, что это резало сердце. Он был таким искренним в своём раскаянии. Таким беззащитным и жалким. Ей хотелось упасть на колени рядом с ним, обнять его, уткнуться в его плечо и простить всё на свете. Ынчжи любила его до боли, до физической судороги. Но она не могла. В её сознании безжалостно всплывал кадр из его планшета: та модель. Её имя. Её глупый, кокетливый смех. И то, как легко он позволил себе перейти эту черту, которую они строили с такой любовью. Её сердце разрывалось от жалости к нему, от жалости к себе, но внутри неё, словно стальной стержень, проснулась новая, непреклонная твёрдость. Ынчжи медленно, но уверенно убрала свои руки из его дрожащих пальцев. Она посмотрела на его веснушчатое, заплаканное лицо. — Я просто хочу быть счастливой, Ликс, — её голос звучал тихо, но в нём не было ни крика, ни истерики. Только абсолютная, непоколебимая усталость. — И мне не по кайфу измены. Он вздрогнул, словно она ударила его. Ынчжи продолжала, чувствуя, как слова режут ей горло, но она не могла остановиться. Ей нужно было сказать это. Ей нужно было поставить точку. — Я не буду играть в «давай попробуем сначала». Я не буду жить в постоянном ожидании того, что ты снова задержишься на работе, и в каждом твоём опоздании мне будет мерещиться чужой смех и чужие руки. Я не буду выжигать себя подозрениями каждый раз, когда увижу тебя с другой девушкой на фото, потому что буду знать, что ты уже сделал это. Моё спокойствие, Ликс, — она сделала глубокий вдох, её голос окреп. — Моё спокойствие стоит дороже, чем твои раскаяния. Феликс поднялся с колен. Он смотрел на неё расширенными от боли глазами, не в силах вымолвить ни слова. Его лицо было искажено, словно он не мог поверить в то, что слышит. — Я не хочу тратить свою жизнь на то, чтобы постоянно залечивать раны, которые ты мне наносишь. Мне не нужна любовь, которая заставляет меня умирать изнутри. Я заслуживаю человека, который не будет искать «кого-то ещё», когда у него есть я. И этот человек, — Ынчжи указала рукой на дверь. — Это не ты. — Ты думаешь, это просто? — его голос стал низким, почти угрожающим. Он шагнул к ней, и в его глазах блеснуло что-то холодное, почти чужое. — Ты думаешь, что если уйдёшь, то найдёшь кого-то лучше? Ты серьезно, Ынчжи? Посмотри на меня. Такого, как я, ты больше не встретишь. Никто не даст тебе столько эмоций, никто не будет смотреть на тебя так, как я. Ты просто боишься признаться себе, что без меня твоя жизнь превратится в серую, скучную дыру. Он говорил это с такой уверенностью, будто действительно верил, что его присутствие — это высшее благо, а её чувства — всего лишь фанатичная привязанность, без которой она не справится. Он был уверен в своей исключительности, в том, что он — центр её вселенной, и она обязана простить всё только ради того, чтобы быть рядом с его звездным величием. Ынчжи смотрела на него, и внутри неё что-то окончательно остыло. Он не просто изменил — он считал, что имеет на это право из-за своего статуса. Он действительно верил, что она никуда не денется. Она покачала головой, чувствуя, как злость сменяется ясной, кристальной печалью. — Такого, как ты, я искать не буду. Слишком много блеска, слишком мало тепла. Слишком много сцен, слишком мало искренности. Ты привык, что я — твоя самая удобная фанатка, которая проглотит любое предательство. Но я больше не хочу быть декорацией для твоего нарциссизма. Я несовместима с твоим величием, Феликс. Мне нужно что-то нормальное. Что-то настоящее. И я это найду. Феликс застыл, не в силах вымолвить ни слова. Его лицо, только что уверенное и высокомерное, вдруг побледнело, а уверенность, с которой он только что вещал о своей исключительности, рассыпалась. Она не испугалась его слов. Она не побежала к нему с извинениями. Она просто отпустила. И это было страшнее любого проклятия. Она признала, что он — не её идеал, а лишь горький урок, который пора закончить. *** Ынчжи вышла из подъезда, бережно прижимая к груди последнюю, самую тяжёлую картонную коробку. Снег теперь валил сплошной пушистой стеной, мгновенно укрывая серый сеульский асфальт чистым белым ковром. Вокруг сиял праздничный Мёндон. Золотые гирлянды на деревьях отражались в стёклах витрин, а из динамиков соседнего торгового центра доносилась весёлая рождественская песня. Этот предновогодний Сеул, который они с Феликсом так отчаянно любили, сейчас казался ей чужим, равнодушным и безжалостно красивым. Жёлтое городское такси уже ждало её у обочины, тихо шурша шинами по свежему снегу и выпуская из выхлопной трубы густые облака пара. Ынчжи бережно уложила коробку на заднее сиденье. Внутри неё, среди тёплых свитеров, тихо звякнули те самые стеклянные ёлочные шары. В этот момент телефон в кармане её пальто коротко завибрировал. Ынчжи замерла, держась за ручку открытой дверцы такси. Она достала мобильный. На экране высветилось сообщение с неизвестного номера. Но ей не нужно было сверяться со списком контактов, чтобы понять, кто отправитель. Эти слова мог написать только один человек: «Прости меня. Пожалуйста, Ынчжи. Я умираю без тебя в нашей пустой квартире. Позволь мне всё объяснить.» Она смотрела на экран несколько секунд. Сердце предательски сжалось, а в горле застрял горький, горячий ком. Ей безумно хотелось нажать кнопку вызова. Услышать его хриплый, такой родной голос. Но перед глазами снова встал его высокомерный взгляд на кухне. «Такого, как я, ты больше не встретишь». Ынчжи сделала глубокий вдох, морозный воздух обжёг лёгкие, возвращая ей трезвость ума. Она провела пальцем по экрану. Три быстрых нажатия. «Заблокировать этот номер». Она села в холодный салон такси, захлопнув за собой дверь и отсекая праздничный шум улицы. Машина плавно тронулась с места. Ынчжи прижала к себе коробку, уткнувшись подбородком в холодный картон, и набрала номер Соры. — Алло, Сора? — тихо произнесла она, глядя, как размазываются в стёклах огни предновогоднего Сеула. — Ынчжи! Ты как? Ты уехала от него? — в трубке раздался взволнованный голос подруги. — Да, уехала, — Ынчжи горько, едва заметно усмехнулась, смахнув пальцем одинокую слезу, которая всё-таки сорвалась с ресниц. Она замолчала на секунду, глядя на пролетающие мимо витрины универмага, где они ещё месяц назад смеялись у витрин. На её лице, вопреки всему, медленно проступила упрямая, колючая улыбка. — Знаешь, Сора, я даю себе ровно месяц, — её голос звучал тихо, но в нём звенела стальная, несокрушимая решимость. — Буду реветь, как белуга. Смотреть самые дешёвые, дурацкие мелодрамы, объедаться мандаринами до аллергии и выть в подушку по ночам. Ровно тридцать дней. Я разрешаю себе это. А потом — реально забуду. Жизнь слишком чертовски красивая, чтобы тратить её на покойников. — Ты справишься, Ынчжи, — прошептала Сора на том конце провода. — Конечно, справлюсь, — прошептала Ынчжи и сбросила вызов. Она прислонилась лбом к холодному стеклу такси, глядя на то, как хлопья снега тают, превращаясь в капли воды. По её щеке катилась слеза, но на губах играла та самая грустная, упрямая и гордая улыбка. Ли Феликс остался позади, в своей золотой, но абсолютно пустой клетке. А она ехала вперёд. Израненная, но свободная. И готовая к тому, что её настоящая весна ещё обязательно наступит.