Привычка быть не вместе.

Ночной Каннам тонул в плотном, сером сеульском ливне, превращавшем огни небоскребов в размытые неоновые пятна на мокром асфальте. Внутри закрытого элитного клуба, спрятанного за тяжёлыми звукоизолирующими дверями, царило совсем другое измерение. Здесь вибрировал полумрак, рассекаемый резкими лазерными лучами холодного фиолетового цвета. Тяжёлый, утробный бас — такой глубокий, что от него мелко дрожало стекло в бокалах, — давил на перепонки, заполняя всё пространство между людьми. Воздух был перегрет, пропитан дорогим парфюмом, запахом элитного алкоголя и тем самым специфическим клубным жаром, который должен был дарить чувство беззаботности. Минджи стояла посреди этого беснующегося, стильного хаоса. На ней было откровенное шёлковое платье на тонких бретельках, открывающее ключицы и спину, а в пальцах покачивался бокал с ледяным шампанским, чьи пузырьки лениво поднимались со дна. Вокруг неё крутились красивые, уверенные в себе люди — кто-то пытался поймать её взгляд, кто-то невзначай касался плечом в танце, говоря банальные комплименты. Минджи вежливо улыбалась в ответ, её смех казался лёгким и непринуждённым, но её глаза оставались абсолютно пустыми и мёртвыми. Она пришла сюда с одной единственной целью — сбежать. Доказать самой себе, что она свободна. Что она может дышать без его запаха, засыпать без его тяжёлой ладони на своём бедре и жить нормальной, человеческой жизнью, в которой нет вечного страха быть замеченной папарацци. Она отчаянно пыталась раствориться в этом пьяном угаре, притвориться беззаботной девчонкой, которая просто пришла потанцевать в пятницу вечером. Но иллюзия независимости лопнула, не продержавшись и получаса. Прямо посреди трека, когда толпа вокруг взорвалась очередным восторженным криком, Минджи накрыло такое острое, парализующее чувство раздвоенности, что она едва не выронила бокал. Физически она была здесь, на этом душном, сверкающем лазерами танцполе, но ментально… Половина её существа, её самая живая, чувственная часть, прямо сейчас находилась в совершенно другом месте. Она словно танцевала с ним. В его тёмной, заваленной аппаратурой студии, под тихий, незамысловатый бит его неопубликованного демо. Она чувствовала, как его сильные, мозолистые пальцы собственнически сжимают её талию, притягивая вплотную, как его горячее дыхание обжигает шею, и как его низкий, хриплый шёпот оседает прямо под кожей. Каждый раз, когда тяжёлый бас клуба бил под дых, Минджи вздрагивала. Ей казалось, что это вибрирует его голос. Его безупречный, глубокий голос, от которого у неё всегда подкашивались колени. Она была зависима. Хронически, неизлечимо больна Бан Чаном. И это глянцевое клубное веселье, эти чужие красивые лица вокруг — всё это было лишь дешёвой попыткой прикрыть зияющую дыру в груди. Она не была свободна. Половина её души навсегда осталась заперта в его закрытых апартаментах, и никакое шампанское в мире не способно было смыть этот греховный, манящий вкус его губ. Минджи резко развернулась, оставив недопитый бокал на барной стойке, и быстрым шагом направилась прочь с танцпола. Ей нужно было выбраться из этого оглушительного, давящего шума, который сейчас казался невыносимым. Она прошла сквозь пелену дыма и лазеров, открыла тяжёлую пластиковую дверь и оказалась в длинном, тускло освещённом коридоре, ведущем к служебным выходам. Здесь было тихо, лишь глухой, вибрирующий гул басов доносился сквозь стены, напоминая о бушующем за дверью безумии. Она прислонилась спиной к холодной, выложенной глянцевой плиткой стене и достала телефон. Экран тускло осветил её лицо, на котором под слоем безупречного вечернего макияжа читалась смертельная, выматывающая усталость. Минджи открыла их чат с Чаном. Она знала, что он сейчас на закрытой студийной сессии в JYP — менеджеры забрали у всей группы телефоны, чтобы они полностью сосредоточились на сведении заглавного трека. Но ей было плевать. Лимит её терпения, которое она бережно копила месяцами, выжидая редкие свободные часы в его безумном расписании, окончательно иссяк. Она больше не могла и не хотела быть его красивым секретом, о котором знают только стены его спальни. Она зажала пальцем значок микрофона. Раздался тихий, короткий писк. Минджи поднесла телефон почти к самым губам. В её голосе, обычно мягком и покорном, сейчас звенела опасная, ледяная решимость, смешанная с глубоким, отчаянным надрывом: — Успей вернуться вовремя, любимый человек, — тихо, но отчётливо произнесла она в динамик. Её голос слегка подрагивал от сдерживаемых слёз, но в каждом слове чувствовался стальной стержень. — Моё терпение закончилось сегодня в этом клубе. Я даю тебе время до рассвета. Ровно до того момента, как солнце поднимется над Ханганом. Если твоя машина не припаркуется у моего подъезда сегодня ночью, не приезжай больше никогда. Я заблокирую эту дверь. Я сотру твой номер. Я больше не согласна прятаться по углам твоего расписания и ждать, когда у тебя появится лишний час для меня. Успей вовремя, Чан. Или потеряй меня навсегда. Она отпустила палец. Маленькое облачко аудиозаписи улетело в их мёртвый чат, унося с собой её ультиматум. Её предупреждение. Минджи спрятала телефон в сумочку, чувствуя, как внутри всё сжалось от накатившего страха перед собственным поступком. Она поставила их трёхлетнюю, сумасшедшую и тайную связь на таймер. Рассвет наступит через четыре часа. И эти четыре часа должны были решить всё. Она сделала свой ход, и теперь ей оставалось только ждать, умирая от неизвестности под глухой стук клубных басов сквозь стену. *** Стрелка настенных часов в спальне Минджи неумолимо приближалась к четырём утра. Дождь за панорамным окном превратился в сплошную, яростную стену воды, которая с силой барабанила по стеклу, заглушая далёкий гул просыпающегося Каннама. Минджи мерила шагами тёмную комнату. Напряжение внутри неё было натянуто как струна, готовая вот-вот лопнуть с оглушительным звоном. Она уже сто раз пожалела о своём голосовом сообщении. Ей казалось, что она совершила глупость, что Чан просто проигнорирует её пьяный надрыв, выберет работу, и этот рассвет станет концом всего. Вдруг в прихожей раздался резкий, тяжёлый щелчок дверного замка. Минджи замерла, её сердце сделало судорожный толчок и забилось где-то в самом горле. Дверь резко распахнулась, впуская в тишину квартиры холодный сквозняк и запах мокрого асфальта, озона и грозы. На пороге стоял Чан. Он тяжело, прерывисто дышал, его грудная клетка ходила ходуном под насквозь промокшей чёрной толстовкой. Тёмные кудри слиплись от дождя и падали на лоб, а в его глазах, обычно таких собранных и контролирующих всё вокруг, сейчас горело абсолютно первобытное, дикое отчаяние. Он бросил всё. Сбежал со студии, наплевав на менеджеров, на запись, на правила безопасности — он гнал по ночному Сеулу на предельной скорости, только бы успеть до того, как этот чёртов таймер истечёт. Чан сделал два стремительных шага вперёд, сокращая расстояние между ними до нуля. Сильные, исписанные венами руки наткнулись на её плечи, и он с глухим, хриплым стоном прижал её спиной к стене прихожей. Его губы нашли её губы мгновенно — с такой бешеной, голодной страстью, что у Минджи закружилась голова. Чан целовал её глубоко, властно, почти до боли, заставляя её стонать ему в губы, пока его холодные от дождя пальцы путались в её волосах, притягивая ещё ближе, ломая любые границы между ними. Они переместились в спальню, срывая друг с другом одежду в лихорадочном, нетерпеливом безумии. Мокрая ткань его толстовки полетела на пол, контрастируя с обжигающим жаром её обнажённой кожи. В темноте комнаты, освещаемой лишь холодным неоновым сиянием ночного Сеула сквозь залитое дождём окно, их тела слились в единое целое. Чан опрокинул её на мягкие простыни, нависая сверху. Его горячее, тяжёлое тело прижало её к постели, и Минджи невольно вскрикнула от этого невыносимого, сладкого давления. Отчаянный, греховный соблазн, в котором они оба сгорали без остатка, понимая, что совершают прекрасную и разрушительную ошибку. Чан сжимал её талию своими сильными, мозолистыми руками до едва заметных следов, приподнимая её навстречу своим движениям. Каждый его толчок, каждое прикосновение его горячей кожи к её телу отдавались внутри неё настоящим электрическим разрядом. Минджи судорожно выгибалась под ним, обвивая его шею руками, впиваясь ногтями в его широкие, напряжённые плечи. Его губы обжигали её ключицы, спускались ниже к груди, оставляя на нежной коже влажные, горячие следы. В этой темноте они говорили без слов — на языке тяжёлого, рваного дыхания, тихих, несдержанных стонов и скрипа простыней. Чан смотрел на неё сверху вниз сквозь упавшие на глаза мокрые пряди волос, и в его потемневшем, лихорадочном взгляде читалось такое концентрированное обожание, смешанное с болью, что у неё перехватывало дыхание. — Только ты, Минджи, — хрипло, на грани выдоха шептал он, вжимаясь в неё всем телом, словно пытаясь физически врасти в неё, раствориться, стать частью её существа, чтобы никто и никогда не смог их разделить. — Только ты. Всегда. Они двигались в одном сумасшедшем, рваном ритме, вторя яростным порывам ветра за окном. Это был их личный, запретный шторм. Страсть выжигала из них последние остатки трезвости, заставляя отдавать друг другу всё до последней капли. И в этот момент наивысшего, головокружительного пика, когда мир вокруг окончательно перестал существовать, они оба знали: этот греховный соблазн останется под их кожей вечным клеймом. *** Раннее утро вползало в спальню Минджи медленно и безжалостно, стирая остатки ночного безумия. Дождь наконец-то прекратился, оставив после себя лишь серые, тяжёлые тучи, которые лениво ползли над стальной гладью реки Ханган. Холодный, пепельный свет просачивался сквозь панорамное окно, безжалостно высвечивая каждую деталь комнаты: скомканную на полу одежду, разбросанные простыни и тишину, которая теперь казалась оглушительной. Чан спал на животе, раскинув свои широкие, исписанные венами руки. В этом тусклом утреннем свете его лицо, лишённое привычного напряжения лидера мировой группы, казалось на удивление молодым и беззащитным. На его плечах и спине темнели свежие, багровые царапины, оставленные ногтями Минджи в порыве страсти. Минджи сидела на самом краю кровати, поджав ноги под себя и накинув на плечи его огромную чёрную рубашку, которая всё ещё пахла его телом — лавандой и дорогим табаком. Внутри неё больше не было того безумного, горячего огня, который выжигал её ночью. На его место пришла трезвая, леденящая душу реальность. Алкоголь и адреналин полностью выветрились, оставив после себя лишь горькое, удушающее послевкусие. Она смотрела на спящего Чана и понимала парадоксальную, уничтожающую истину: им действительно лучше быть никогда. Эта ночь была прекрасной, сбивающей с ног иллюзией. Но она не изменила главного. Чан по-прежнему оставался Бан Чаном — человеком, чья жизнь была расписана по секундам на годы вперёд, чьё сердце и время принадлежали миллионам фанатов, агентству и его группе. А она по-прежнему оставалась его грязной, запретной тайной, которую нужно было прятать по углам его расписания, заметая любые следы её присутствия. Каждый раз после таких сумасшедших, страстных ночей наступало это серое, холодное утро. Чан просыпался, спешно одевался, целовал её на бегу в лоб и исчезал на недели, возвращая её в состояние томительного, унизительного ожидания. Быть его тайным грехом, вечно стоять на втором плане после его работы — это медленно, но верно выжигало в ней всё человеческое. Она задыхалась в этой золотой клетке его редкого внимания. Минджи медленно провела ладонью по его спящему плечу, едва касаясь кожи подушечками пальцев. «Я люблю тебя, Чан, — мысленно прошептала она, и горячая слеза скатилась по её щеке, исчезая в воротнике его рубашки. — Люблю настолько сильно, что готова сгореть в этом огне. Но именно поэтому нам лучше больше никогда не встречаться. Мы разрушаем друг друга». Она поняла, что этот рассвет должен стать точкой. Она не хотела ждать, когда их любовь окончательно превратится во взаимную ненависть и упрёки. Правильнее было оборвать эту нить сейчас — на самом пике их сумасшедшего соблазна, пока воспоминания о его горячих руках на её талии ещё оставались самыми прекрасными в её жизни. Она сделала свой выбор, и этот выбор был самым тяжёлым и самым правильным в её жизни. *** Прохладный утренний сквозняк, пробравшийся сквозь приоткрытую дверь балкона, заставил Чана вздрогнуть. Он медленно открыл глаза, щурясь от резкого серого света, и по привычке потянулся рукой вправо, туда, где ещё пару часов назад билось её горячее сердце. Его ладонь встретила лишь холодную, гладкую ткань простыни. Чан мгновенно сел на постели, окончательно сбрасывая остатки сна. Напряжение током прошило его позвоночник. Спальня была абсолютно пуста. На полу больше не валялась сорванная в спешке одежда, а в воздухе остался лишь едва уловимый, тающий шлейф её духов с нотками вишни и горького шоколада. — Минджи? — тихо позвал он, и его сонный, хриплый голос утонул в равнодушной тишине квартиры. Никакого ответа. Только мерный шум далёких машин на мокрой эстакаде за окном. Чан поднялся с кровати, наспех натянув спортивные брюки, и вышел в коридор. Пусто. В прихожей не было её сумочки, а с вешалки исчез плащ. Она ушла тихо, беззвучно, стараясь не нарушить его чуткий сон. Он вернулся в спальню и подошёл к прикроватной тумбочке. Там, ровно посередине деревянной поверхности, лежала его чёрная классическая рубашка. Минджи аккуратно, бережно разгладила и сложила её, словно оставляя ему последнюю часть себя. А сверху, тускло поблёскивая в холодном свете пасмурного утра, лежало тонкое серебряное кольцо с гравировкой на внутренней стороне. Кольцо, которое он подарил ей два года назад в этой самой спальне, обещая, что когда-нибудь им больше не придётся прятаться. Чан почувствовал, как в груди разливается невыносимый, парализующий холод. В его кармане коротко завибрировал телефон. Он схватил его с такой силой, что побелели костяшки пальцев, лихорадочно разблокировал экран. Сообщение от Минджи. Отправлено десять минут назад. «Ты успел вернуться вовремя, Чан. Спасибо за эту ночь. Она была невероятной. Но именно она показала мне, что нам лучше больше никогда не быть вместе. Быть твоим секретом — это медленно умирать каждый день. Я больше так не могу. Прощай». Чан смотрел на эти буквы, и буквы расплывались перед его глазами. Он сделал глубокий, судорожный вдох, но лёгкие словно забило цементом. Он успел. Он гнал сквозь ливень, плевав на все правила, рискуя карьерой и репутацией, нарушая ультиматумы менеджеров. Он приехал вовремя. Он спас их ночь. Но он всё равно проиграл. Он не смог спасти их «навсегда». Потому что никакая страсть, никакие клятвы в темноте не могли отменить того факта, что за пределами этой квартиры он принадлежал всему миру, кроме неё одной. Чан медленно опустился на край кровати, которая всё ещё хранила тепло их тел. Он протянул руку, взял с тумбочки серебряное кольцо и сжал его в кулаке так сильно, что острые края металла больно впились в ладонь, оставляя багровый след. Физическая боль принесла секундное облегчение, но не смогла заглушить тот дикий, немой крик, который рвал его изнутри. Он посмотрел на серое небо над Сеулом сквозь залитое дождевыми каплями стекло. Завтра он снова наденет маску безупречного лидера Stray Kids, будет улыбаться на камерах, вести за собой мемберов и писать песни о любви, которой у него больше нет. А Минджи теперь будет танцевать в клубах, по-настоящему свободная от его удушающего расписания. Таймер на грани их греховного соблазна истёк. И на этот раз они действительно расстались навсегда.