И сердце дрогнуло…

Съемки «Дуанг с тобой» стали для Норта испытанием, которое он не был готов проходить. По сценарию его персонаж Джейми и персонаж Отто — Марвис — были приятелями с привилегиями. Друзья, которые спят вместе без обязательств, пока чувства не начинают всё усложнять. Звучало безобидно, когда Норт читал сценарий. В реальности это оказалось восемью неделями непрерывной пытки. Проблема была в Отто. Отто, который в жизни был мягким, нежным, почти застенчивым, на площадке преображался. Он входил в образ Марвиса — дерзкого, раскованного, с ленивой улыбкой на губах и опасным блеском в глазах. Марвис знал, что он красив. Марвис этим пользовался. Марвис дразнил Джейми на каждой совместной сцене. А ещё Марвис носил короткие шорты. Короткие. Белые. Шорты, которые открывали бёдра целиком, когда Отто садился, и задирались ещё выше, когда он ложился на кровать в сцене после бурной ночи. Норт видел эти бёдра каждый день. Гладкие, белоснежные, с родинкой на левом бедре — на внутренней стороне, которую Норт знал так хорошо, что мог нарисовать с закрытыми глазами. Но на съёмках он не мог прикоснуться к ним так, как хотел. — Итак, сцена десять, дубль третий, — объявил режиссёр. — Джейми и Марвис спорят, а потом приходят к согласию. Страстно. Норт, ты должен прижать его к стене. Отто, обхвати его ногами. И, пожалуйста, не отходите от сценария. Норт кивнул, хотя внутри всё клокотало. Они начали. Отто вошел в комнату, проговаривая текст, полный насмешки и язвительности. Норт перехватил его за талию, прижал к стене. Отто обхватил его бёдрами — горячими, почти полностью обнажёнными, потому что шорты задрались ещё выше. Норт вжал его в стену сильнее, чем требовалось, и услышал тихий, сорвавшийся с губ Отто стон — неподдельный, настоящий, предназначенный только для него. — Камера крупно! — крикнул режиссёр. — Норт, ты забыл текст! Норт вылетел из образа. Он смотрел в глаза Отто — огромные, влажные, с расширенными зрачками — и забыл, как зовут его собственного персонажа. Отто легонько толкнул его в грудь. — Ты в порядке? — шепнул он, пока гримёрша поправляла ему волосы. — Нет, — честно ответил Норт. — Я не в порядке. Я хочу сорвать с тебя эти чёртовы шорты и сделать всё то, что нельзя показывать по телевизору. Отто покраснел до корней волос — и это зрелище едва не добило Норта окончательно. Сцена за сценой, день за днём. Отто в образе Марвиса становился всё провокационнее. Он начал «импровизировать» — проводить языком по губам перед поцелуем, скользить ладонями по груди Норта там, где не было камер, тихо смеяться ему в шею таким низким, вкрадчивым смехом, от которого у Норта сводило живот. — Ты дразнишь меня специально, — прорычал Норт однажды в перерыве, затащив Отто в пустую гримёрку. — Я просто играю роль, — невинно ответил Отто, но в глазах плясали бесенята. — Это же моя работа. — Твоя работа — свести меня с ума. — И у меня это отлично получается. Норт прижал его к столу, впиваясь поцелуем так глубоко, что Отто застонал в его рот. Пальцы Норта скользнули по краю злосчастных шорт, проникая под ткань. — Норт, мы не можем… — выдохнул Отто, хватая его за запястье. — Через час съёмка. Увидят следы. Норт отстранился, тяжело дыша. Он смотрел на растрёпанного, раскрасневшегося Отто, на его припухшие губы, на край белых шорт, который завернулся, обнажая край родинки. — Через два дня выходные, — сказал Норт глухо. — Два дня. Только ты и я. И я сделаю с тобой всё то, что хотел сделать на этой проклятой площадке. Отто облизал губы. — Обещаешь? — Клянусь. Последний съёмочный день тянулся бесконечно. Норт механически отыгрывал свои сцены, но мысли были уже дома — в их спальне, на их кровати, на их простынях, где он наконец сможет насладиться своим сексуальным мальчиком без камер, режиссёров и рейтинговых ограничений. Когда ассистент объявил «Снято!», Норт схватил Отто за руку, почти волоком дотащил до машины и весь путь домой молчал, сжимая руль так, что побелели костяшки. — Ты меня пугаешь, — тихо сказал Отто, когда они зашли в квартиру. Норт закрыл дверь, повернулся к нему. В его глазах горело голодное, дикое пламя. — Боишься? — Немного, — признался Отто. — Но мне это нравится. Норт шагнул вперёд. Плавно, почти хищно. Отто попятился, но не от страха — от предвкушения. Его спина упёрлась в стену прихожей — как в той сцене, которую они отрепетировали сотню раз. Но сейчас не было камер. — Знаешь, сколько раз я представлял это за последние две недели? — спросил Норт низким, хриплым голосом. — Скажи. — Каждую ночь. Каждую сцену. Каждый раз, когда ты смотрел на меня глазами Марвиса. Норт опустился на колени. Взялся за край шорт — тех самых, белых, коротких, сводивших его с ума. Отто вздрогнул. — Что ты делаешь? — Снимаю то, что мешало мне работать, — ответил Норт, медленно стягивая ткань. — Теперь ты не Марвис. Ты мой. И я наконец-то могу сделать с тобой всё, что хочу. Он поцеловал обнажённое бедро — прямо туда, где родинка. Отто выгнулся, вцепляясь в его волосы. — Норт… — Тебе нравится, когда я так с тобой? — Да… — простонал Отто. — Очень. Норт поднялся, легко подхватил Отто на руки и понёс в спальню. Уложил на кровать, навис сверху, разглядывая. Отто раскинулся на простынях — растрёпанный, полуголый, с расширенными зрачками и приоткрытыми губами. Прекрасный. Желанный. Его. — Сегодня я буду брать тебя, пока ты не забудешь, как тебя зовут, — пообещал Норт, расстёгивая ремень. — А потом возьму ещё раз. Потому что за две недели съёмок у меня накопилось. Отто улыбнулся той самой опасной улыбкой Марвиса — которая сводила Норта с ума на площадке. — Докажи, — прошептал он, обхватывая Норта ногами за талию. Норт взял его — грубо, страстно, без капли нежности, потому что нежность была потом. Сейчас была только жажда. Отто стонал, вскрикивал, царапал спину, сжимался вокруг него так сладко, что у Норта темнело в глазах. — Ещё, — хрипел Отто, когда ритм замедлялся. — Ты получишь. Всё, что хочешь. И Норт давал. Он пробовал Отто на вкус везде, куда мог дотянуться — шея, ключицы, живот, бёдра. Он входил в него снова и снова, меняя позы, углы, глубину. Он целовал его под коленями, заставляя выгибаться и плакать от избытка ощущений. Под утро, когда оба были выжаты до последней капли, Норт прижал Отто к себе, укрывая одеялом. — Я люблю тебя, — прошептал Норт в спутанные волосы. — Не только когда ты в шортах. Но особенно — когда ты в них. Отто слабо рассмеялся. — Завтра куплю такие же. Для дома. — Ты меня угробишь. — Но какая будет сладкая смерть. Они уснули спутанными, мокрыми от пота и счастья.