И сердце дрогнуло…

Это было странное чувство — быть одновременно на вершине блаженства и на грани безумия. Норт любил Отто так, как не надеялся полюбить вообще. Каждое утро просыпаться рядом, чувствовать тепло его тела, видеть спутанные волосы и остатки сна в глазах — этого было достаточно, чтобы сердце пропускало удары. Но стоило им переступить порог офиса Думанди, как на Норта накатывала тошнотворная волна, которую он научился глотать, не подавая виду. Он знал, что Отто красив. Знал это с первой секунды. Но одно дело — знать, и совсем другое — видеть, как посторонние пожирают его парня глазами. Открыто. С вожделением. Как будто Норта не существовало вовсе. Гримёрка. Отто сидит в кресле, ассистент поправляет ему чёлку. Парень-визажист задерживает пальцы на его щеке на пару секунд дольше необходимого. Норт, стоящий в дверях, сжимает костяшки так, что хрустят суставы. «Это его работа. Он просто профессионал. Не обращай внимания». Обеденный перерыв. К ним подходит один из новых стажёров, чья самоуверенность могла бы питать малый город. Он кладёт руку на плечо Отто, наклоняется слишком близко, смеётся над своей шуткой. Отто вежливо улыбается своей мягкой, ослепительной улыбкой. Стажёр ловит эту улыбку как манну небесную. Норт встаёт из-за стола, не проронив ни слова, и уходит в туалет. Там он смотрит на своё отражение: побелевшие костяшки, стиснутая челюсть, глаза, в которых плещется нечто тёмное и разрушительное. «Он выбрал меня. Он живёт со мной. Не смей превращаться в ревнивого идиота». Он выходит с улыбкой. Пустой, натянутой, но всё же улыбкой. Отто замечает перемену, но не может уловить её причину. Для него мир существует в двух измерениях: его работа — и Норт. Чужие взгляды? Он их просто не видит. Он вырос с этой красотой как с данностью, привык, что люди смотрят, и научился пропускать это мимо сознания, как фоновый шум. Его сознание занято только одним: глазами Норта. Когда Норт смотрит на него — а смотрит он часто, задумчиво и жадно, — Отто видит в этих глазах бездну. Там любовь, такая глубокая и настоящая, что у Отто перехватывает дыхание. Там обожание, там страх потерять, там невысказанные слова, которые Отто мечтает однажды услышать. Он растворяется в этом взгляде и считает себя самым счастливым человеком на свете, потому что этот огромный, неуклюжий, вечно голодный парень выбрал именно его. Но сейчас что-то сломалось. Норт перестал смотреть. Норт отводит глаза. Когда Отто ловит его взгляд, тот скользит в сторону — в телефон, в окно, куда угодно, только не в него. — Любимый, — зовёт Отто вечером, когда они лежат в постели. — Ты сегодня какой-то… далёкий. Что случилось? — Всё нормально. Просто устал, — Норт переворачивается на бок, спиной к Отто. Первый раз за всё время их отношений. Отто замирает. Сердце болезненно сжимается. Он протягивает руку, чтобы коснуться его плеча, но Норт едва заметно дёргается — и это похоже на пощёчину. — Не делай вид, — голос Отто теряет свою обычную мягкость. — Я знаю тебя. Ты пахнешь по-другому, когда злишься. А сейчас ты пахнешь гневом. И мне от этого страшно. Норт молчит. Целую минуту. Две. — Мне не нравится, как на тебя смотрят, — наконец выдавливает он в подушку. — Не нравится, что другие прикасаются к тебе. Не нравится, что ты им улыбаешься. Я знаю, что это глупо. Знаю, что работа есть работа. Но я… я задыхаюсь, Отто. Каждый раз. И боюсь, что однажды я не сдержусь и ударю кого-нибудь. Или ты посмотришь на меня и увидишь монстра. Тишина. А потом Отто смеётся. Тихо, невесомо, как дуновение ветра. — Ты такой… безумный, — шепчет он, прижимаясь к спине Норта, обвивая руками его торс. — Ты видишь то, чего я не вижу. Ты сходишь с ума от того, на что я даже внимания не обращаю. Знаешь почему? — Почему? — голос Норта глухой. — Потому что, когда я смотрю в зал или на съёмочную площадку, я вижу толпу. Серую, одинаковую, смазанную. А когда я смотрю на тебя — я вижу цвет. Я вижу целую вселенную. И мне плевать, кто и как на меня пялится. Мне важно только то, как на меня смотришь ты. Он переворачивает Норта на спину, садится верхом, глядит сверху вниз. — Ты меня слышишь, Норт? Только ты. Норт смотрит в эти глаза — честные, открытые, полные его, только его — и вся ревность, вся злость испаряется, оставляя после себя жгучую, всепоглощающую нежность. И желание. Острое, как лезвие. — Покажи мне, — хрипло просит Норт. — Покажи, что я — единственный. Отто наклоняется, касаясь губами его губ. Поцелуй сначала нежный, почти целомудренный — как первая капля дождя. Но Норт отвечает, и нежность вспыхивает. Руки Норта ложатся на талию Отто, сжимают её, притягивают ближе. Отто запускает пальцы в волосы Норта, тянет, заставляя запрокинуть голову, и целует шею — медленно, выцеловывая каждый миллиметр. Норт стонет — низко, с хрипотцой, и это самый прекрасный звук, который Отто когда-либо слышал. — Мой, — шепчет Отто между поцелуями. — Только мой. Норт переворачивает их. Теперь он сверху, нависая всей своей массой, но Отто не страшно — Отто распахивается перед ним, как книга. В его глазах нет страха, только обещание: «Возьми. Всё это твоё». И Норт берёт. Сначала — его руки. Он целует пальцы, запястья, локти, заставляя Отто выгибаться от щекотки и удовольствия. Потом — его грудь, живот, рёбра, которые Норт пересчитывает языком, сбивая дыхание. Отто кусает губу, пытаясь сдержать стоны, но когда Норт добирается до его бёдер, сдаётся окончательно. — Ты меня уничтожишь, — выдыхает Отто. — Именно, — рычит Норт, поднимая взгляд. — И буду собирать по кусочкам до самого утра. Он входит в него медленно, почти болезненно бережно, но Отто вцепляется ему в спину, оставляя красные полосы. — Не жалей, — шепчет Отто, глядя прямо в глаза. — Мне не нужно от тебя жалости. Мне нужен ты. Весь. Без остатка. И мир рушится. Норт забывает о том, что надо быть осторожным, забывает о ревности, о работе, о мире за пределами этой спальни. Он берёт Отто с властностью, о которой сам не знал, — жёстко, чувственно, снова и снова, каждый раз меняя ритм, каждый раз находя новые точки, от которых Отто вскрикивает, царапает простыни, выгибается дугой. Они оба теряют счёт времени. Часы на тумбочке показывают два, потом три, потом пять утра. А Норт всё не может остановиться. Каждый раз, когда он видит лицо Отто — раскрасневшееся, влажное от слёз и пота, счастливое и разбитое одновременно — его накрывает новой волной. — Ещё, — шепчет Отто охрипшим голосом. — Пожалуйста. Ещё раз. Норт целует его в закрытые глаза, солёные от слёз, и подчиняется. Под утро, когда за окном начинает сереть, они затихают. Тела сплетены, простыни сброшены на пол, в комнате пахнет ими — терпким и сладким одновременно. Отто лежит на груди у Норта, слушая его сердце, и улыбается. — Я всё понял, — шепчет Отто. — Что именно? — голос Норта — сплошная хриплая нежность. — Ты ревнуешь, потому что боишься потерять. Но ты не потеряешь. Я не из тех, кто смотрит по сторонам. Я смотрю только на тебя. Всегда. Даже когда тебя нет рядом. Норт прижимает его крепче, утыкаясь носом в макушку. — Прости, что закрывался. Я больше не буду. — Будешь, — усмехается Отто. — Ты же Норт. Ты всегда будешь немного безумным. Но теперь хотя бы будешь говорить мне об этом. Не молчи, понял? — Понял. — И ещё… — М? — Завтра снова на работу. И ко мне снова будут подходить. И ты снова будешь беситься. Но теперь, когда мы придём домой… ты будешь делать со мной это. Снова. Чтобы напомнить, чей я. Договорились? Норт переворачивается, нависая над Отто, и смотрит на него с хищной, опасной улыбкой, которую Отто видит впервые. — А зачем ждать вечера? — шепчет Норт. — Мы ещё не закончили. Я же обещал — до самого рассвета. За окном разгорается новый день. Но для них двоих эта ночь всё ещё продолжалась.