У смерти число пять|Малинник

Илья Малинин проснулся в пять часов утра. Не от будильника — от привычки, которая въелась в него с детства. Его тело, заточенное на тренировки, поднимало его раньше любых часов, и он давно перестал с этим бороться. Он просто открывал глаза, смотрел в потолок и ждал, пока мысли соберутся в порядок. Он лежал на кровати в своей комнате в частном доме родителей в Фэрфаксе, штат Вирджиния. Это был не просто дом — это был его дом, единственное место, где он чувствовал себя собой. Он вырос здесь, в этом пригороде, где на улицах было тихо, соседи знали друг друга в лицо, а по утрам пахло свежей травой и кофе из кухни. Здесь он знал каждый угол, каждую трещину на асфальте, каждый куст у забора. Это было его место. Его убежище. Дом был большим — с деревянной отделкой, тёмно-серой крышей и просторным двором, где когда-то стояли старые коньки его отца. Отец, Роман Скорняков, был фигуристом. Русский по происхождению, он выступал за Узбекистан, а после завершения карьеры перешёл в тренерскую работу. Он был человеком молчаливым, но требовательным — он требовал от Ильи того же, чего требовал когда-то от себя. Мать, Татьяна Малинина, тоже была фигуристкой. Она выступала за Россию, потом переехала в США, вышла замуж за Романа и родила Илью. Она никогда не заставляла сына заниматься фигурным катанием — но когда Илья сам, в возрасте четырёх лет, попросил поставить его на коньки, она не стала отказывать. С тех пор лёд стал его вторым домом. Комната Ильи была на втором этаже, окно выходило во двор. Стены были увешаны плакатами с его выступлениями — юниорские чемпионаты, взрослые Гран-при, моменты, когда он стоял на пьедестале. На полке стояли кубки и медали, аккуратно расставленные матерью, — она всегда говорила, что «порядок в комнате — это порядок в голове». В углу стояли старые коньки, которые он уже перерос, но не выбросил, потому что они напоминали ему о начале пути. На столе — ноутбук, блокнот с записями тренировок и несколько книг, которые он никогда не дочитывал до конца. В углу — гантели, которые он использовал для утренней разминки, когда не хотел спускаться в зал. Он провёл рукой по светлым волосам, которые вечно торчали в разные стороны, и сел на кровати. За окном только начинало светать — небо было бледно-серым, с розовым отливом на горизонте. В комнате было прохладно, и он накинул на плечи старую толстовку. Телефон завибрировал на тумбочке. Он потянулся за ним и увидел несколько сообщений. Эмбер, как всегда, написала первой. Эмбер (05:02): Доброе утро, малыш. Ты уже не спишь? Илья усмехнулся. Эмбер Гленн была старше его на пять лет — ей было двадцать шесть. Трёхкратная чемпионка США, олимпийская чемпионка в командном зачёте. Она была одной из самых титулованных фигуристок в истории американского спорта, но в их компании она никогда не была «чемпионкой» — она была просто Эмбер. Она была той, кто знала, когда ему плохо, когда ему нужно, чтобы его обняли, и когда ему нужно, чтобы его оставили в покое. Он любил её как старшую сестру — и никогда не думал об этом иначе. Он написал в ответ: «Ты права. Я не сплю». Эмбер (05:05): Я знаю. Выезжаем через два часа. Я еду за Изабо, подбираю тебя, потом Алиса и Джейкоб. Жди у ворот. Илья задержал взгляд на имени «Джейкоб» и почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось. Джейкоб Санчес был младше его на три года — ему было почти девятнадцать. Они не виделись две недели — с тех пор, как Джейкоб уехал на сборы в Чикаго. Илья думал о нём чаще, чем хотел бы признаться. Он думал о том, как Джейкоб улыбается, как он двигается на льду, как он смеётся над шутками Алисы. Он думал о том разговоре, который произошёл между ними две недели назад. Он отложил телефон и пошёл в ванную. Когда он спустился на кухню, там уже была мать. Татьяна стояла у плиты, наливая кофе в высокую керамическую чашку. Она была красивой женщиной — светлые волосы, собранные в низкий пучок, спокойное лицо, руки, которые двигались с той же плавностью, что и на льду. Она смотрелась бы как фигуристка, даже если бы не говорила ни слова. — Ты сегодня рано, — сказала она с лёгким русским акцентом, который всё ещё оставался у неё спустя двадцать лет жизни в Америке. — Мы едем в Лейк-Джордж, мам. Все вместе. — С Эмбер? — С Эмбер, Алисой, Изабо и Джейкобом. Татьяна задержала взгляд на нём. Она знала, что Джейкоб был в компании, и она замечала, что Илья упоминает его чаще, чем других. Она не задавала вопросов — она понимала, что вопросы заставят его закрыться. Она просто сказала: — Возьми плед. На озере холодно. — Я взял. Он допил кофе, поставил кружку в раковину, взял рюкзак, который собрал ещё с вечера, и вышел на улицу. Он стоял у ворот, опершись на металлическую калитку, и смотрел на пустую дорогу. Воздух был свежим, но тяжёлым. Он чувствовал, что этот день будет не таким, как другие. Через пять минут подъехал старый «Джип» Эмбер — тёмно-зелёный, с потёртыми сиденьями и характерным звуком двигателя. Эмбер любила эту машину и говорила, что у неё «характер». Она опустила стекло, светлые волосы развевались на ветру, на её лице была широкая, уверенная улыбка. — Загружайся, чемпион. Илья сел на заднее сиденье, закинув рюкзак на колени. Рядом с ним уже сидела Изабо Левито. Изабо была младше него на три года — ей было восемнадцать, но она выглядела старше. У неё были тёмные волосы, собранные в аккуратный хвост, и карие глаза, которые смотрели на мир с тихой, внимательной мудростью. Она читала книгу в мягкой обложке — роман, который она уже перечитывала в третий раз. Когда Илья сел, она подняла глаза и улыбнулась ему. — Ты выглядишь как человек, который сегодня не ложился спать. — Я выгляжу как человек, который всегда не спит, — ответил он. — Это правда, — она закрыла книгу и убрала её в сумку. — Ты снова думал о Джейкобе? Илья замер. Он не знал, почему Изабо всегда замечала это. Она была единственной, кто видел его насквозь — и при этом никогда не осуждала. Она просто наблюдала, и иногда её замечания были точнее, чем он хотел бы признать. — Почему ты так думаешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Потому что ты смотришь на дверь, когда ждёшь его, — сказала она мягко. — И потому что ты не смотришь на меня. Она сказала это с улыбкой, но в её глазах была лёгкая грусть. Илья не заметил её — он просто кивнул и перевёл взгляд на окно. Изабо не обиделась. Она привыкла. Она любила его — тихо, глубоко, без надежды на взаимность. Но она никогда не говорила об этом вслух, потому что знала: если она скажет, он отстранится. Они подобрали Алису Лью у её квартиры в центре. Алиса выбежала с огромной сумкой, гитарой через плечо и стаканчиком кофе в руке. Её волосы — тёмные, с выкрашенными светлыми кольцами-прядями — были собраны в высокий пучок, из которого выбивались отдельные пряди. Она была громкой, яркой и всегда в центре внимания. — Доброе утро, команда! — крикнула она, забираясь в машину. — Я уже успела поссориться с соседом из-за ночной игры на гитаре. Скажите, я громкая? — Очень, — хором ответили все. — Отлично, тогда сегодня я буду играть на ваших нервах, а не струнах гитары. Они подъехали к углу, где стоял Джейкоб Санчес. Он держал рюкзак на одном плече, тёмные волосы были слегка взъерошены, на лице — лёгкая усталость. Но когда он увидел машину, он улыбнулся. Илья почувствовал, как его сердце на секунду остановилось. Он не знал, почему эта улыбка действовала на него так сильно. Он отвёл взгляд, сделал вид, что рассматривает проплывающие мимо деревья. Джейкоб сел на переднее сиденье, рядом с Эмбер. — Привет, — сказал он, обернувшись к Илье. — Привет, — ответил Илья, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Они встретились глазами — всего на секунду. Илья увидел в них ту же недосказанность, которую чувствовал сам. Он не знал, что делать с этим взглядом. Машина тронулась, и Фэрфакс остался позади. Алиса вытащила гитару, как только они выехали на трассу. Она сидела на заднем сиденье, между Ильёй и Изабо, и перебирала струны, не глядя на них. Она играла что-то старое — песню, которую выучила на летних сборах, и её голос заполнял салон, тёплый и чуть хриплый, как будто она пела не для кого-то, а просто потому, что ей хотелось петь. Это был не концерт, не выступление — это был просто звук, который делал дорогу короче. Солнце только начинало подниматься, и свет падал на её руки, на гриф гитары, на её тёмные волосы с выкрашенными светлыми кольцами-прядями, и Илья подумал, что она выглядит так, будто всегда была частью этого пейзажа — дороги, света, утра. — Что за песня? — спросил он. — Не знаю, — ответила Алиса. — Я просто помню, как её пела мама. Она говорила, что это про дорогу. — Про дорогу? — переспросил Джейкоб с переднего сиденья, обернувшись. — Да. Про то, что иногда надо просто ехать и не знать, куда приедешь. — Звучит как план, — сказал Джейкоб. Он улыбнулся и начал подпевать. Он не знал слов, но это не имело значения: он просто попадал в ритм, и Алиса, заметив это, улыбнулась и запела громче. Илья смотрел на них и чувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое. Он не привык к таким моментам. В его жизни всё обычно крутилось вокруг прыжков, приземлений и оценок, но здесь не было ничего, кроме дороги и людей, с которыми он чувствовал себя собой. Ветер, врывавшийся в приоткрытое окно, пах травой и нагретым асфальтом, и этот запах смешивался с голосами, создавая ощущение, что они не просто едут — они плывут сквозь лето. Эмбер вела машину, но она не вела её как лидер — она вела её как часть компании. Она иногда поглядывала в зеркало, но не для того, чтобы контролировать, а чтобы видеть их лица. Ей нравилось смотреть на них — на Алису, которая забывала слова, на Джейкоба, который улыбался в ритм, на Илью, который смотрел в окно, но на самом деле следил за тем, как Джейкоб двигает головой. Изабо сидела тихо — она не пела, но её тишина не была пустой. Она слушала, смотрела на дорогу, и иногда её взгляд падал на Илью, на его профиль, на то, как его светлые волосы торчали в разные стороны. Она не хотела, чтобы он заметил её взгляд, но не могла оторваться. Она чувствовала, как воздух в машине становится плотнее от его присутствия, как её дыхание подстраивается под ритм его дыхания, и это было странно — она не знала, что это чувство имеет название, но она знала, что оно есть. Они ехали около часа, когда Алиса, устав играть, отложила гитару в сторону. Она откинулась на спинку сиденья, прикрыла глаза и вздохнула. — Устала? — спросил Илья. — Не то чтобы устала. Просто я чувствую, что этот день будет длинным. — Ты всегда так говоришь, — заметил Джейкоб. — Потому что я всегда права. Ты же знаешь. Илья смотрел на них, и впервые за долгое время он не думал о том, что будет завтра. Он просто сидел в машине, слышал их голоса и чувствовал, что всё идёт правильно. Он смотрел в окно — за ним простирались поля, покрытые утренней дымкой, и деревья, которые медленно приближались, и облака, которые начинали сгущаться на горизонте, и он чувствовал, что этот момент — один из тех, которые он будет вспоминать даже тогда, когда всё остальное исчезнет. Через час с небольшим бензин подошёл к концу. Эмбер свернула на заправку — маленькую, старую, почти скрытую деревьями. Заправка стояла одна, как забытый остров среди сосен, с одной колонкой и старым магазином, где пахло бензином и временем. Алиса и Джейкоб выбежали из машины, как дети, которые только что получили карманные деньги, и через несколько минут вернулись с пакетами, полными чипсов, колы и сладостей. Они сели на скамейку под навесом, где пахло бензином и сухим асфальтом, и начали делить снеки, смеясь и перебивая друг друга. — Я взяла всё, что могла, — сказала Алиса. — На всякий случай. — На какой случай? — спросил Илья. — А вдруг мы застрянем в лесу? Ты же знаешь, я всегда думаю о худшем. — Я думаю, ты просто хочешь есть, — сказал Джейкоб. — Это тоже. Алиса рассказала, как она однажды проспала тренировку и придумала историю про сломанный будильник, но тренер не поверил. Он сказал, что она должна придумывать что-то более убедительное. — И что ты придумала? — спросил Джейкоб. — Сказала, что у меня кошка рожает. Это звучит серьёзнее. — И он поверил? — Нет, конечно. Но он хотя бы перестал кричать. Джейкоб смеялся так, что чуть не упал со скамейки. Изабо сидела рядом с Ильёй и улыбалась — тихо, почти незаметно, но в её улыбке было что-то, что Илья не мог прочитать. Ветер шевелил её волосы, и она прижала их рукой, а потом посмотрела на Илью — и в этом взгляде было нечто большее, чем просто дружеское участие. — Ты не ешь? — спросил Илья, глядя на чипсы в её руках. — Я не голодна, — сказала она. Эмбер стояла у колонки, заправляя машину, и смотрела на них. Она видела Алису, которая смеялась громче всех, Джейкоба, который держался за живот от смеха, Илью, который смотрел на Изабо, и Изабо, которая смотрела на Илью. Она чувствовала, что этот день — один из тех, которые она запомнит, потому что он был правильным — правильным в том смысле, в котором правильными бывают только редкие моменты, когда ты понимаешь, что ты именно там, где должен быть. Они выехали с заправки. Алиса снова взяла гитару, но играла тише — как будто её руки чувствовали, что дорога становится другой. Джейкоб молчал. Илья смотрел на небо — оно начинало темнеть, и облака сгущались, как будто кто-то накрывал их серым одеялом. Воздух становился тяжелее, и Илья чувствовал, как что-то неуловимо меняется. — Мне кажется, будет дождь, — сказала Алиса. — Перестань, — ответил Джейкоб. — Ты вечно всё драматизируешь. И думать, Алиса, не твоё. — Я не драматизирую. Я просто чувствую погоду. — Ты чувствуешь погоду носом? — И им тоже. Эмбер смотрела на навигатор — он показывал что-то странное. Она нахмурилась. — Странно, — сказала она. — Он показывает какую-то дорогу, которой нет. — Может, просто перестраивается? — пожал плечами Джейкоб. — Нет. Я видела такие ошибки. Это не ошибка. Алиса наклонилась вперёд и посмотрела на экран. Она изучала его несколько секунд, а потом сказала: — Давайте сюда, тут короче. Смотри, через лес мы выедем быстрее. Эмбер смотрела на неё — не как на младшую, а как на ту, кто принимает решения, даже если они не всегда правильные. — Лесная дорога может быть опасной, — сказала Эмбер. — Эмбер, мы же не идиоты. Если что — развернёмся. Джейкоб посмотрел на карту. Он пожал плечами. — Я не против, если это короче. Эмбер вздохнула. Она чувствовала, что это не лучшее решение, но она не хотела быть той, кто испортит поездку. — Ладно, — сказала она. — Но если что — разворачиваемся. Она повернула. Дорога сузилась. Асфальт сменился гравием, потом грязью. Деревья подошли так близко, что ветки начали царапать стёкла. Алиса перестала играть. — Здесь как-то темно, — сказала она. — Это просто лес, — сказал Джейкоб. Но небо темнело всё быстрее, и через двадцать минут начался дождь. Сначала это были только редкие капли, которые оставляли тёмные пятна на пыльном стекле, но через несколько минут они превратились в сплошную стену воды, и мир за окном исчез, растворился в серой мгле. Эмбер включила дворники, но они не справлялись. Видимость упала почти до нуля. — Может, развернёмся? — тихо спросила Изабо. — Уже поздно, — сказала Эмбер. — Мы слишком далеко. Если мы развернёмся сейчас, мы не выберемся до темноты. — А если мы не выберемся? — спросила Алиса. — Тогда мы заночуем в машине. Это не конец света. Они ехали ещё десять минут. Машина дёрнулась — сначала мелко, потом сильнее. Эмбер нажала на газ, но двигатель ответил глухим кашлем. Машина дёрнулась ещё раз и встала. Она попыталась завести — раз, два, три. Бесполезно. — Чёрт, — выдохнула она. Джейкоб вышел из машины под дождь, открыл капот, но в темноте и ливне ничего не было видно. Он вернулся мокрый до нитки. — Топливная система, — сказал он. — Или что-то с двигателем. Я не могу починить здесь. Илья проверил телефон — ни одной полоски. — Нет связи, — сказал он. Дождь барабанил по крыше. Ветер раскачивал машину. Снаружи было абсолютно темно. В этот момент они услышали рык. Низкий, горловой, из леса. Он шёл из глубины, из той части леса, которую они не видели, но чувствовали — как будто лес дышал, и это дыхание было голодным. Все замерли. Джейкоб поднял фонарь. В мутном свете они увидели две жёлтые точки. Глаза. — Не двигайтесь, — прошептала Эмбер. Её голос был тихим, но в нём была та самая твёрдость, которую она носила с собой всегда — твёрдость человека, который привык отвечать за других, даже когда сам боится. Илья слышал её голос и чувствовал, как холод, который пробрался под одежду, отступает — на секунду, на мгновение. Зверь сделал шаг вперёд. Илья услышал, как его лапа коснулась мокрой земли — мягко, почти бесшумно. Он подошёл ближе, и теперь Илья мог разглядеть его лучше: это была крупная, тёмная фигура, с длинными лапами, с головой, которая была слишком большой для обычного зверя. Его глаза горели в темноте, как два угля, и он смотрел прямо на них. — Он не уходит, — сказала Алиса. Её голос был почти неслышен. — Он ждёт, — сказал Джейкоб. — Я не знаю, чего. Но он ждёт. Зверь сделал ещё один шаг. Теперь он был в трёх метрах от машины. Илья чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле, как его пальцы сжимают сиденье, как он не может дышать. — Он собирается напасть? — спросила Изабо. — Я не знаю, — ответила Эмбер. — Но если он нападёт, у нас нет оружия. И тут зверь остановился. Он стоял, глядя на них, и в его неподвижности было что-то жуткое — как будто он ждал, когда они сделают первый шаг. Он наклонил голову, и на мгновение Илья подумал, что он изучает их, запоминает, как они выглядят, как они пахнут. А потом он фыркнул — коротко, резко — и развернулся. Он ушёл. Это было неожиданно — как будто кто-то выключил звук. Зверь просто исчез в темноте, и его шаги растворились в дожде. Илья смотрел на пустую дорогу, чувствуя, как его тело медленно возвращается к жизни. — Он ушёл, — сказала Алиса. — Надолго ли? — спросил Джейкоб. Никто не ответил. Эмбер обернулась. Её лицо было мокрым от пота и дождя, и в её глазах была усталость, которую она не показывала, но которую Илья теперь видел. — Нам надо идти, — сказала она. — Мы не можем сидеть здесь до утра. — Пешком? — голос Изабо дрогнул. — У нас нет выбора. Машина не заведётся. Связи нет. Если мы останемся — замёрзнем. Илья смотрел на них — на мокрые волосы, на посиневшие губы, на руки, которые сжимали друг друга. Он чувствовал, что они на грани — не только физически, но и эмоционально. Они устали, они замёрзли, они были напуганы, и всё, что у них осталось, — это вера в то, что они смогут выбраться. Они вышли из машины. Дождь сразу же промочил их до нитки — холодный, тяжёлый, как будто кто-то выливал на них ведро за ведром. Илья чувствовал, как вода стекает по его лицу, как одежда прилипает к телу, как холод проникает в кожу, в мышцы, в кости. Он посмотрел на лес — высокий, чёрный, бесконечный, и он подумал, что они могут никогда не выбраться. Но другого выбора не было. Они пошли в лес. Эмбер шла первой. Она держала фонарь в руке, но свет был слабым — он выхватывал только мокрые стволы и корни, которые то и дело норовили запнуться. Она шла уверенно, но Илья знал, что эта уверенность — не от силы, а от привычки быть той, кто ведёт. Если она остановится, остановятся все. Изабо шла сразу за ней. Она почти прижималась к Эмбер, держась за край её куртки, как ребёнок, который боится потеряться в толпе. Илья видел, как её пальцы вцепились в ткань, как она смотрела только на спину Эмбер, как будто всё остальное перестало существовать. Она не смотрела по сторонам, не смотрела вперёд — она просто шла, шаг за шагом, и её дыхание было коротким и неровным. Алиса шла следом, и Илья слышал, как она что-то шепчет — не то молитву, не то песню, которую она пела в машине. Её голос был тихим, почти неслышным, но он заполнял тишину, и в этом было что-то странное — как будто она пыталась защитить себя звуком. Илья шёл последним. Он чувствовал, как холод проникает в него всё глубже, как его ноги вязнут в грязи, как его тело начинает дрожать. Он смотрел на спину Джейкоба, который шёл чуть впереди, и думал о том, что этот лес не должен был существовать в их мире. Он думал о Фэрфаксе, о своей комнате, о том, как всё могло бы быть иначе, если бы он сказал «нет» на развилке. Джейкоб шёл молча. Он не оборачивался, не говорил, но он шёл на уровне с Ильёй, и это было странное чувство — они двигались в одном ритме, как будто их шаги были частью одного движения. Илья не знал, заметил ли это кто-то ещё, но он чувствовал, что в этом молчании есть что-то большее, чем просто случайность. — Забавная ситуация, — сказал он, чтобы разрядить тишину. — Забавная? — переспросил Джейкоб, не оборачиваясь. — Ну, мы, фигуристы, идём через лес в ливень. Мы должны были быть на озере. — Да, — сказал Джейкоб. — Это не тот план, который я строил. — А какой план ты строил? — Чтобы ты сидел рядом со мной на берегу и не думал о прыжках. Он сказал это тихо, почти не слышно — и Илья не знал, услышала ли его Эмбер впереди. Он не ответил, но его шаги стали чуть легче, как будто эти слова что-то изменили в воздухе. Они шли так около двадцати минут. Время растянулось — каждая минута казалась часом, каждый шаг — бесконечным. И вдруг они вышли на поляну. Дом стоял перед ними — старый, деревянный, с тёмной крышей, с трубой, из которой шёл дым. Он не был заброшенным — он был живым. В одном окне горел свет — жёлтый, тёплый, единственный в этой темноте. Илья остановился и почувствовал, как в воздухе разливается запах. Это был запах еды — мяса, специй, хлеба, чего-то горячего и густого. Алиса сразу улыбнулась. Ей не нужно было думать — она просто увидела свет, почувствовала запах и поверила. Для неё дом — это спасение. — Там тепло! — сказала она. — Там кто-то есть. Мы спасены. Джейкоб шагнул следом. Для него тоже всё было просто. Он видел, что Алиса идёт, и этого было достаточно. Эмбер подняла руку. — Стойте. — Ты чего? — спросила Алиса, обернувшись. — Посмотри, — сказала Эмбер. — Тут нет дорог. Только этот дом. — Ну и что? — А то, что дом в лесу, без дорог, без соседей, с зажжённым светом — это не просто дом. Это приманка. — Или просто дом, — сказала Алиса. — Ты слишком много думаешь. — Кто-то должен думать, — сказала Эмбер. Она сказала это тихо, но в голосе было слышно, что она устала объяснять одно и то же. Джейкоб стоял между ними. Он не знал, кого слушать. — Но мы замёрзнем, — сказал он. — Я знаю, — сказала Эмбер. — А если это правда спасение? — А если нет? Алиса не стала ждать ответа. Она пошла к двери. Изабо стояла в стороне. Она смотрела на дом, и её лицо было бледным. Она не говорила, но дрожала. — Я чувствую, — сказала она тихо, почти не слышно, — что там что-то не так. — Что именно? — спросил Джейкоб. — Я не знаю. Я просто чувствую. Это как предчувствие, которое не уходит. — Это просто страх, — сказал Джейкоб. — Может быть. Но я не могу перестать это чувствовать. Алиса уже была у двери. Она обернулась и посмотрела на них. — Если вы не идёте — я иду одна, — сказала она. — Я больше не хочу мёрзнуть. Эмбер смотрела на неё. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то — не гнев, а тяжесть. Она не хотела идти. Но она не могла оставить Алису одну. — Я иду с тобой, — сказала Эмбер. — Но мы не останемся. Мы войдём, спросим дорогу и выйдем. — Договорились, — сказала Алиса. Она уже повернулась к двери, когда Изабо вдруг шагнула вперёд. Она не говорила, но она встала рядом с Эмбер, и в этом движении было что-то, от чего Илья почувствовал, как его дыхание на мгновение замерло. — Я тоже иду, — сказала Изабо тихо. — Я не хочу, но я не хочу оставаться одна здесь. Джейкоб стоял между ними. Он смотрел на дом, на свет в окне, на дым из трубы. Он не знал, что делать. — Я иду, — сказал он наконец. — Потому что если я останусь, я буду жалеть об этом. Илья смотрел на него. Он слышал эти слова, и в них не было уверенности — только решимость, которая рождается, когда ты не знаешь, что правильно. — Я иду за тобой, — сказал Илья. Он сказал это тихо, и Джейкоб услышал. Он не обернулся, но он кивнул. Эмбер взяла Изабо за руку. Она не спрашивала — она просто взяла, как будто знала, что той нужно, чтобы её держали. Изабо не сопротивлялась. Они подошли к двери. Алиса подняла руку и постучала — громко, уверенно, как будто она знала, что ей откроют. Тишина. Потом — шаги. Они были не быстрыми и не медленными — просто шаги человека, который идёт открывать дверь, потому что кто-то постучал. Дверь открылась. На пороге стоял мужчина. Лет тридцати. Высокий, широкие плечи, с аккуратной, но небрежной щетиной. Он был одет в плотный шерстяной свитер и потёртые джинсы. Он выглядел как человек, который живёт в лесу и привык к одиночеству. Но когда он увидел их, его лицо изменилось. Он не улыбнулся сразу — сначала он просто смотрел, как будто не верил своим глазам. Потом его глаза расширились, и на его лице появилась улыбка — широкая, почти детская, как у человека, который только что получил подарок, которого не ждал. — Вы… — сказал он. — Вы заблудились? Он сказал это так, как будто они были теми, кого он ждал, хотя он не мог знать, что они придут. Алиса, не заметив странности в его голосе, шагнула вперёд. — Да, — сказала она. — Мы заблудились. Мы замёрзли. Мы не знаем, куда идти. Мужчина всё ещё смотрел на них, и его улыбка не исчезала. Он смотрел на каждого из них — на Алису, которая уже заходила, на Джейкоба, который шёл за ней, на Илью, который стоял на пороге, на Изабо, которая дрожала, на Эмбер, которая не двигалась. Он смотрел на них так, как будто считал их, как будто проверял, все ли на месте. — Заходите, — сказал он наконец. — Заходите, вы же замёрзли. Он отступил в сторону, освобождая проход. Илья заметил, как его взгляд на мгновение задержался на Джейкобе, потом на нём. Не агрессивно — оценивающе, как будто он прикидывал что-то в уме. Алиса уже была внутри. Она обернулась, и её лицо светилось. — Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что впустили нас. Мужчина улыбнулся ей, но его взгляд уже скользнул дальше — на Джейкоба. Джейкоб шагнул через порог. Мужчина протянул руку и положил её на плечо Джейкоба — легко, почти по-дружески. — Ты замёрз, — сказал он. — Иди к печке. Джейкоб кивнул, но он не заметил, как рука мужчины задержалась на его плече на секунду дольше, чем нужно. Следующим зашёл Илья. Он шёл за Джейкобом, и его взгляд был устремлён вперёд. Мужчина посмотрел на него, и его улыбка стала чуть шире. Он протянул руку и взял Илью за запястье — мягко, почти осторожно, как берут что-то хрупкое. — Холодный, — сказал он. — Иди, садись ближе к печи. Его пальцы задержались на запястье Ильи на мгновение дольше, чем нужно. Илья почувствовал, как его кожа покрывается мурашками. Он не понял, что это было — он просто отвёл руку и шагнул в дом. Эмбер вошла последней. Она смотрела на мужчину, на его руки, на его улыбку, на то, как он смотрел на Джейкоба и Илью. Она не знала, почему, но она чувствовала, что этот дом — не просто дом. — Мы не останемся, — сказала она. — Мы только спросим дорогу. — Конечно, — сказал мужчина. — Я провожу вас как отогреетесь. Он сказал это легко, но в его голосе было что-то, от чего Эмбер почувствовала, что он уже знает, что они не уйдут до утра. Дверь за ними закрылась. Звук был коротким, сухим, почти незаметным — но Эмбер услышала его. Она стояла на пороге, не переступая его, и смотрела вглубь дома. Её рука уже была в кармане — пальцы сжимали холодный металл складного ножа, который она носила с собой всегда, на всякий случай. Она не доставала его, но она чувствовала его присутствие, и это было единственное, что удерживало её от желания развернуться и уйти. Внутри было тепло. Оно было густым, тяжёлым — не таким, как тепло от печи или солнца. Оно было влажным, как воздух в теплице, и оно оседало на коже, проникало в лёгкие, заполняло пространство. Эмбер сделала вдох и почувствовала, как запах ударяет в нос — дерево, старая печь, мясо. Запах был навязчивым, как будто его специально усилили, как будто ждали, что кто-то войдёт. Она не двигалась. Она стояла и смотрела — на тёмные половицы, на стены, на потолок, на фотографии, висевшие на стенах. На них были люди — мужчины, в основном, с жёсткими лицами, с тёмными глазами, которые смотрели прямо в объектив. Они не улыбались. Они просто стояли и смотрели, как будто знали, что однажды кто-то будет смотреть на них из этого дома. Она перевела взгляд на мужчину, который открыл им дверь. Он стоял у стола и зажигал свечи. Движения его были уверенными, но он не смотрел на них — он смотрел на свечи, на пламя, как будто они были важнее, чем люди, которые только что вошли. Одна свеча, вторая, третья — и комната начала проявляться из темноты. Эмбер смотрела на него. Она изучала его руки — они были крупными, с короткими пальцами, с мозолями на ладонях. Руки человека, который привык резать, рубить, разделывать. Она смотрела на его лицо — оно было спокойным, почти расслабленным, с лёгкой улыбкой, которая не исчезала. Она смотрела на его плечи — они были широкими, как у человека, который носит тяжести. Она смотрела на его ноги — они стояли твёрдо, как будто он был готов к тому, что кто-то может попытаться убежать. Илья зашёл в дом и остановился. Он чувствовал, как тепло обволакивает его, как холод выходит из его тела, как его кожа начинает оттаивать. Он смотрел на дом, на стены, на фотографии, на свечи, и в нём не было страха — только усталость и желание сесть, согреться, перестать чувствовать холод. Он не анализировал то, что видел. Он просто хотел, чтобы это закончилось. — Садитесь, — сказал молодой человек. Он сказал это не как приглашение, а как указание. Он не обернулся, когда говорил. Он смотрел на свечи. Алиса села первой. Она не думала, не анализировала — она просто увидела лавку и села. Её тело само выбрало место, и она чувствовала, как тепло поднимается от печи и согревает её ноги. Джейкоб сел напротив Алисы. Он сел, но не расслабился — он сидел прямо и смотрел на Глеба. Илья сел рядом с Джейкобом. Он чувствовал, как его ноги перестают дрожать, как его руки находят место на столе, как его тело начинает верить, что здесь безопасно. Изабо села у края стола. Она не касалась его — она сидела на самом краю лавки, как будто боялась, что стол может её обжечь. Эмбер не села. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на Глеба. Она не двигалась, не говорила — она просто смотрела, как он зажигает свечи, как он ставит тарелки на стол, как он поворачивается к плите, чтобы снять кастрюлю. Она смотрела на его спину, на его плечи, на то, как он двигается — слишком плавно, слишком уверенно для человека, который живёт один. Мужчина поставил кастрюлю на стол. Он открыл крышку, и пар ударил в потолок. Запах стал ещё гуще — мясо, травы, что-то пряное, что-то сладкое. Он наполнил собой всё пространство, как будто был не просто запахом, а живым существом, которое заполнило комнату и теперь дышало вместе с ними. — Меня зовут Глеб, — сказал он, садясь напротив. — Я живу здесь с семьёй. — С семьёй? — переспросила Алиса. — Да, — Глеб. — С отцом и с братьями. Он говорил это спокойно, не улыбаясь. Он просто констатировал факт. — И сколько вас? — спросил Джейкоб. — Четверо братьев, — сказал Глеб. — И отец. Мы живём здесь уже много лет. Мой отец построил этот дом. Он сказал это без ностальгии, без тепла — как будто речь шла о здании, которое он видел каждый день. — А где ваш отец сейчас? — спросила Эмбер. Она стояла у стены, но она смотрела прямо на него. В её голосе не было любопытства — была проверка. — Он уехал, — сказал Глеб. — Он вернётся завтра. — А братья? — спросила Алиса. — Двое из них должны скоро вернуться, — сказал Глеб. — А третий не выходит. У него проблемы с головой. — С головой? — переспросил Илья. — Шизофрения, — сказал Глеб. — Он иногда говорит странные вещи. Но он не опасен. Вы не должны его бояться. Он сказал это так, как будто это было самым обычным делом. Эмбер смотрела на него. Она не знала, почему, но она чувствовала, что его слова — не вся правда. Она чувствовала, что за ними есть что-то ещё, что он не говорит. Он встал и начал разливать еду по тарелкам. Мясо лежало крупными кусками, с овощами, с хлебом, который ещё дымился. — Ешьте, — сказал он. — Вы замёрзли. Он поставил тарелку перед Алисой, потом перед Джейкобом, потом перед Ильёй, потом перед Изабо. Перед Эмбер он не поставил. Он посмотрел на неё и улыбнулся. — Ты не будешь есть, — сказал он. Это был не вопрос. — Я не голодна, — сказала Эмбер. — Ты голодна, — сказал он. — Просто ты не хочешь признаться. Он сказал это с той же лёгкой улыбкой, как будто она не могла его обмануть. Алиса уже ела. Она откусила кусок мяса и жевала, и её глаза расширились. — Какое странное мясо, — сказала она. — Я такое не пробовала. — Это домашнее, — сказал Глеб. — Мы сами растим. — Сами? — переспросил Джейкоб. — Да, — сказал Глеб. — В лесу всё по-другому. Он сказал это так, как будто говорил о погоде. Но Илья чувствовал, что каждое его слово имеет второй смысл. Илья тоже взял мясо. Он откусил. Оно было мягким, таяло на языке, но привкус был странным — сладковатым, незнакомым, как будто его готовили не так, как готовят обычное мясо. — Да, — сказал он. — Странное. — Странное? — сказал Глеб, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — В лесу ведь действительно по-другому. Эмбер не ела. Она стояла у стены и смотрела на них — на Алису, которая ела с аппетитом, на Джейкоба, который жевал медленно, на Илью, который смотрел на тарелку, на Изабо, которая не притрагивалась к еде. Она видела, как они едят, как они расслабляются, как их тела поддаются теплу и еде. — Ты не ешь? — спросила Алиса, глядя на Изабо. — Я не голодна, — сказала Изабо. — Ты всегда не голодна, — сказала Алиса. Изабо не ответила. Она смотрела на еду и не могла заставить себя взять её. Эмбер стояла у стены, скрестив руки. Она смотрела на Глеба, на его руки, на его улыбку, на то, как он смотрит на них. Она чувствовала, что что-то начинается, но не знала, что именно. Она знала только одно: она не может позволить себе ослабить бдительность. Потому что если она ослабит её, они могут не выйти отсюда. Алиса не смотрела на неё. Она смотрела на Глеба, и в её глазах не было страха — только любопытство. Она жевала мясо, и она улыбалась ему так, как будто они были старыми друзьями, которые встретились после долгой разлуки. — Как вам удаётся жить здесь? — спросила Алиса. — В лесу, без всего? — У нас есть всё, — сказал Глеб. — Еда, вода, лес. Лес даёт нам всё. — И что ты любишь больше всего? — спросила Алиса. — Мясо, — сказал Глеб. — Я люблю мясо. Он сказал это просто, как будто речь шла о погоде. Но Илья заметил, как его улыбка стала чуть шире, когда он сказал это. — Вы здесь охотитесь? — спросил Джейкоб. Глеб посмотрел на него, и его улыбка стала ещё шире. — Мы не охотимся, — сказал он. — Мы ждём. — Ждёте? — переспросил Джейкоб. — Да, — сказал Глеб. — Ждём, когда еда сама придёт. Он сказал это так, как будто это было самым нормальным в мире. Илья смотрел на него, и на мгновение ему показалось, что в его словах есть второй смысл, который он не мог схватить. — Сама придёт? — переспросил он. — Да, — сказал Глеб. — Лес приносит нам еду. Мы просто ждём. Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего у Ильи пробежал холодок по спине. Алиса, не заметив этого, кивнула и взяла ещё кусок мяса. — Звучит как хорошая жизнь, — сказала она. — Простая, спокойная. — Простая, — сказал Глеб. — Самая простая. У нас здесь не бывает проблем. Только еда и тишина. — И больше ничего? — спросила Алиса. — И больше ничего, — сказал Глеб. — Только люди, которые приходят. И которые остаются. Он сказал это с той же лёгкой улыбкой. Но Эмбер услышала, как он сказал «остаются». И она почувствовала, что это слово было не случайным. — А какое мясо вы едите? — спросил Джейкоб. — Разное, — сказал Глеб. — Всё, что приходит. Он смотрел на них, и в его взгляде было что-то, от чего Илья почувствовал, что он имеет в виду не только животных. — У нас в лесу всё по-другому, — сказал Глеб. — Люди, звери, еда. Мы не разделяем. — Что значит «не разделяем»? — спросила Алиса. — Это значит, — сказал Глеб, — что для нас всё — еда. Что бы ни пришло. Он сказал это и улыбнулся. Илья смотрел на него, и в его голове что-то щёлкнуло. — Как интересно, — сказала Алиса. — Расскажи ещё. Она не слышала того, что слышал Илья. Она слышала только голос, который звучал дружелюбно. Глеб наклонился ближе, как будто собирался рассказать секрет. — В лесу, — сказал он, — есть мясо, которое ты не найдёшь в городе. Оно пахнет иначе. Тает на языке по-другому. И оно никогда не заканчивается. Он посмотрел на Алису, и в его взгляде было что-то, что заставило Илью замереть. — Никогда не заканчивается? — спросил Джейкоб. — Никогда, — сказал Глеб. — Потому что оно всегда приходит. Он откинулся назад и взял кружку чая. Он пил медленно, как будто у него было всё время мира. Алиса жевала, кивала, улыбалась. Джейкоб смотрел на Глеба с интересом, но уже без той настороженности, с которой он вошёл. Илья смотрел на них и чувствовал, как его собственное тело начинает расслабляться, как его руки перестают сжиматься, как его дыхание становится ровнее. Эмбер смотрела на Глеба. Она видела, как он смотрит на Алису, как он улыбается, как он говорит о «приходящем» мясе. Она не знала, что это значит, но она знала, что это не значит ничего хорошего. — Мы не останемся, — сказала она. — Я знаю, — сказал Глеб. Он сказал это без сопротивления, без спора. Он просто сказал это, как будто знал, что она ошибается. Глеб встал и подошёл к плите. Он помешал в кастрюле, и запах стал ещё гуще. — У нас в лесу всё растёт по-своему, — сказал он. — И люди тоже. — Что значит «люди тоже»? — спросил Илья. — Люди здесь живут по-своему, — сказал Глеб. — Они не такие, как в городе. Он обернулся и посмотрел на них. И в его взгляде было что-то, от чего Илья почувствовал, что Глеб говорит не о всех людях. Он говорит о них. И он говорит не о том, как они живут, а о том, как они умрут. Эмбер смотрела на него, и её рука сжалась в кармане. Алиса засмеялась. — Ой, да ладно, — сказала она. — Он просто шутит. Ты слишком серьёзная, Эмбер. — Я не шучу, — сказал Глеб. — Я никогда не шучу. Он сказал это с той же лёгкой улыбкой. Но в его глазах было что-то, от чего Эмбер почувствовала, что он не шутит. Илья смотрел на Глеба, потом на Алису, потом на Джейкоба. Он не знал, кто прав. Он чувствовал, как его тело хочет расслабиться, но что-то внутри него ещё держалось. Глеб повернулся к ним и снова сел за стол. Он посмотрел на них, и его взгляд был спокойным, но в этом спокойствии было что-то, что заставляло Илью чувствовать, что он знает больше, чем говорит. Эмбер стояла у стены, скрестив руки на груди. Она смотрела на Глеба, на его улыбку, на то, как он смотрит на Алису и Джейкоба. Она чувствовала, что за его словами есть что-то, что она не может назвать. Но она решила не думать об этом. — Если вы действительно хотите помочь, — сказала она, — то не завлекайте нас беседами. Лучше помогите нам с машиной. Или хотя бы дайте фонарь, чтобы я могла сама посмотреть. Глеб посмотрел на неё. Его улыбка исчезла. На мгновение его лицо стало серьёзным. — Я вам, во-первых, ничего не обязан, — сказал он. — Вы сами пришли. Я вас не звал. — Мы не просим вас делать что-то невозможное, — сказала Эмбер. — Мы просим вас помочь. — А во-вторых, — сказал Глеб, — я хорошо сижу с вашими друзьями. Они мне нравятся. Они не просят меня о помощи. Они просто сидят и отдыхают. — Они не просят, потому что не знают, что просить, — сказала Эмбер. — Может быть, — сказал Глеб. — Но это не моя проблема. Он говорил спокойно, без злобы. Но в его словах было что-то, от чего Эмбер чувствовала, что он не собирается им помогать. — Мне нужно сейчас, — сказала Эмбер. — Мы должны приехать на определённые даты. Мы не можем задерживаться. — Тогда поезжайте, — сказал Глеб. — Я не могу поехать, потому что у меня с машиной проблемы. — Это не моя проблема, — сказал Глеб. Он посмотрел на неё, и в его взгляде была та же лёгкая отстранённость, что и раньше. — Я не могу дать вам то, чего у меня нет, — сказал Глеб. — Но вы можете остаться здесь до утра. Утром дождь стихнет, и я провожу вас до дороги. — Я не хочу ждать утра, — сказала Эмбер. — Я хочу уйти сейчас. — Тогда идите, — сказал Глеб. — Я вам сейчас ничем помочь не могу. Он сказал это без злобы. Он просто констатировал факт. Эмбер смотрела на него несколько секунд. Она чувствовала, что он не шутит. Что он действительно не собирается ей помогать. Она повернулась и пошла к двери. Она открыла её, и дождь ударил ей в лицо. Она шагнула наружу — и в этот момент дверь распахнулась шире, и в дом резко вошли двое. Они были мокрые, в чёрных куртках. Первый — старший, с жёстким лицом, с глазами, которые не выражали ничего. Второй — моложе, лет двадцати четырёх, с тёплой улыбкой, которая не исчезала даже под дождём. — Глеб, — сказал младший. — У нас гости? — Да, — сказал Глеб. — Они фигуристы. Они прошли мимо Эмбер, не глядя на неё. Они зашли в дом, сняли куртки и остановились у стола. Пётр — младший — посмотрел на тех, кто сидел за столом, и его улыбка стала шире. — Ого, — сказал он. — Какие гости. Пётр сел рядом с Ильёй. Не напротив, не через стол, не через одного человека — рядом. Так близко, что Илья чувствовал тепло его тела после дождя. Пётр протянул руку — широкую, тёплую, с длинными пальцами, которые ещё не остыли от холода. — Я Пётр, — сказал он. — Илья, — сказал Илья. Они пожали друг другу руки. Но Пётр не отпускал сразу. Его пальцы задержались на руке Ильи на мгновение дольше, чем нужно. Не навязчиво, не агрессивно — просто дольше, как будто он не хотел разрывать этот контакт. Илья почувствовал, как его кожа покрылась мурашками. Он не знал, почему. Он знал только, что это прикосновение было не случайным. Что-то внутри него дрогнуло — что-то, чего он не мог назвать, но что он чувствовал. — Ты красивый, — сказал Пётр. Он сказал это тихо. Не шёпотом, но так, что слышали только те, кто сидел рядом. Слышали все. Но Илья чувствовал, что это было сказано ему одному. — Спасибо, — сказал Илья. Он не знал, почему сказал «спасибо». Это было первое, что пришло ему в голову. Пётр улыбнулся. В его улыбке не было ни насмешки, ни злости. В ней было только тепло — и что-то ещё, что Илья не мог прочитать. Эмбер стояла у двери, мокрая, с дождём на лице. Она видела, как Пётр смотрит на Илью, как он улыбается ему, как он не убирает руку. Она чувствовала, что это не просто дружеский жест. — Нам пора идти, — сказала она. — Мы не можем оставаться здесь. — Куда? — спросила Алиса. — На улицу? В дождь? — К машине, — сказала Эмбер. — Мы должны попробовать починить её. — Ты уже пробовала, — сказала Алиса. — Ты не смогла. — Я не пробовала с фонарём, — сказала Эмбер. Пётр посмотрел на неё. Он не переставал улыбаться. — Оставайтесь, — сказал он. — Дождь не закончится до утра. Утром я сам провожу вас. — Спасибо, — сказала Эмбер. — Но мы должны идти. — Куда вы так торопитесь? — спросил Пётр. Его голос был мягким, почти ласковым, как будто он действительно не понимал, почему она хочет уйти. Эмбер посмотрела на него. Она видела его улыбку, его расслабленные плечи, его руки, лежащие на столе. Она видела, как он смотрит на Илью — не как на гостя, а как на кого-то, кого он уже выбрал. Она чувствовала, что если она останется, он не перестанет смотреть на него. Она чувствовала, что если она уйдёт, она оставит их здесь — с ним. — Я не тороплюсь, — сказала она. — Я просто не хочу оставаться здесь. И я не хочу, чтобы вы оставались. Она сказала это прямо, без обиняков. Она смотрела на них — на Алису, на Джейкоба, на Илью, на Изабо. Она ждала, что они встанут. Она ждала, что они пойдут с ней. Но они не двигались. Они сидели, как будто их ноги приросли к полу. — Мы не можем идти в дождь, — сказала Алиса. — Мы промокнем снова. — Мы уже мокрые, — сказала Эмбер. — Но здесь тепло, — сказала Алиса. — А там холодно. — Я не спорю, — сказала Эмбер. — Но я не хочу сидеть здесь и ждать. — Ждать чего? — спросил Джейкоб. — Я не знаю, — сказала Эмбер. — Но я чувствую, что мы не должны сидеть здесь. Я чувствую, что это неправильно. — Ты чувствуешь, — сказала Алиса. — А я чувствую, что хочу спать. Она сказала это без злобы. Она просто сказала это, как факт. Эмбер посмотрела на неё. Она видела, как Алиса уже почти закрывает глаза, как её голова клонится к плечу. Она видела, что Алиса уже не с ней. — Я остаюсь, — сказал Джейкоб. Он сказал это просто. Он не смотрел на неё, когда говорил. Он смотрел в стол. — Я остаюсь, — сказал Илья. Он сказал это тихо. Он смотрел на Джейкоба, но не на Эмбер. — Я остаюсь, — сказала Изабо. Она сказала это тихо. Она смотрела на Илью. Эмбер стояла у двери и смотрела на них. Она видела, что они уже приняли решение. Она видела, что они уже не с ней. И она чувствовала, как что-то внутри неё опускается — не злость, не обида, а что-то более тяжёлое. Она знала, что если она уйдёт сейчас, она уйдёт одна. — Хорошо, — сказала она. — Я ухожу. Но я не оставляю вас. Я просто иду вперёд. — Мы не идём, — сказала Алиса. — Я знаю, — сказала Эмбер. Она открыла дверь и шагнула наружу. Дождь сразу ударил ей в лицо, но она не остановилась. — Я провожу тебя, — сказал Егор. Он вышел из тени, где сидел у печи. Он взял фонарь, и свет упал на его лицо — спокойное, без улыбки, без слов. Он не ждал её ответа — он просто вышел за ней. Эмбер посмотрела на него. Она ожидала, что её проводит Пётр — тот, кто улыбался, кто говорил с ними. Но вместо него встал Егор — тот, кто не говорил ни слова. — Хорошо, — сказала она. — Ты проводишь меня до дороги. Но ты вернёшься, как только я выйду на асфальт. — Хорошо, — сказал Егор. Они вышли. Дверь за Эмбер закрылась, и в доме наступила та тишина, которая бывает только тогда, когда кто-то уходит, а другие остаются — и знают, что сделали неправильный выбор. Пётр сидел за столом. Он не смотрел на дверь. Он смотрел на Илью. Его взгляд был не взглядом — он был прикосновением, которое ещё не случилось. Он смотрел на его лицо, на его шею, на его руки, на его плечи — и в его глазах было что-то, что Илья не мог назвать. Он чувствовал себя не гостем. Он чувствовал себя добычей. Пётр подвинулся ближе — не вставая, не спрашивая, не извиняясь. Он просто переместился на лавке так, что его колено коснулось колена Ильи. Илья почувствовал тепло его тела — тёплое, почти горячее, как у человека, который готовится к чему-то. Он не убрал ногу. — Ты всё ещё дрожишь, — сказал Пётр. Он сказал это не как вопрос, а как наблюдение. Как констатация того, что Илья уже не контролирует своё тело. — Я не дрожу, — сказал Илья. — Дрожишь, — сказал Пётр. — Я чувствую. Он положил руку на плечо Ильи — не грубо, почти нежно, но в этой нежности было что-то более страшное, чем в грубости. Его пальцы сжали плечо, как будто он проверял, насколько оно тёплое. Как будто он оценивал. — Ты напряжён, — сказал он. — Ты весь как камень. Он убрал руку, но его взгляд остался на том месте, где она была. Илья чувствовал, как его кожа помнит это прикосновение, как будто оно оставило след. Алиса смотрела на них. Она видела, как Пётр смотрит на Илью, как он касается его, как он не убирает руку. Она чувствовала, что это уже не «приятно познакомиться». Это было что-то другое. — Ты хочешь уйти? — спросил Пётр. Он сказал это тихо, почти шёпотом. — Да, — сказал Илья. Его голос был хриплым. — Тогда иди, — сказал Пётр. Он сказал это с той же мягкой улыбкой. Но он не двигался. Он сидел на месте, и Илья чувствовал, что это не разрешение — это проверка. Илья встал. Он сделал шаг к двери, и Пётр не двигался. Он просто смотрел на него. Илья взялся за ручку. Дверь не открывалась. Он дёрнул её раз, другой — заперто. — Дверь заперта, — сказал он. — Да, — сказал Пётр. — Ты не выпускаешь меня. — Я не выпускаю тебя, — сказал Пётр. — Ты сам меня не просишь. Он сказал это с той же мягкой улыбкой. Как будто это была игра. — Я прошу, — сказал Илья. — Ты просишь, — сказал Пётр. — Но ты не говоришь «пожалуйста». Он сказал это так, как будто ему было весело. Илья чувствовал, как его желудок сжимается, как его кожа становится липкой от пота. — Пожалуйста, — сказал Илья. Он сказал это тихо, и в его голосе не было достоинства. Была только усталость. — Пожалуйста, — повторил он. Пётр улыбнулся. Он не встал. — Хорошо, — сказал он. — Ты молодец. Послушный. Он сказал это, и в его голосе было что-то, от чего Илья почувствовал, что он не выйдет из этого дома. Что он не выйдет из этой комнаты. Илья сел обратно. Он сел, потому что стоять больше не мог. Он чувствовал, как его ноги подкашиваются, как его руки дрожат, как его тело перестаёт его слушаться. — Ты передумал? — спросил Пётр. Он сказал это так, как будто ждал этого. — Да, — сказал Илья. Он сказал это не потому, что хотел. Он сказал это потому, что у него не было выбора. Пётр улыбнулся шире. Он посмотрел на Илью, и в его взгляде не было ни насмешки, ни злости — только удовлетворение. — Хороший выбор, — сказал Пётр. В этот момент Глеб вышел из кухни. Он подошёл к ним, держа в руке свечу, и пламя колебалось, отбрасывая на стены длинные тени. Он смотрел на свечу, а не на них, и его лицо было спокойным — как у человека, который знает, что всё уже решено. — Уже поздно, — сказал он. — Я покажу вам комнаты. Он сказал это так, как будто не видел того, что происходило между Петром и Ильёй. Как будто всё это было просто частью вечера. — Мы не можем остаться на ночь, — сказал Илья. Он сказал это, но в его голосе не было уверенности. — Останетесь, — сказал Глеб. — Вы уже здесь. Он повёл их по коридору. Коридор был узким — настолько узким, что они могли идти только гуськом. Стены были тёмными, грубыми, из некрашеного дерева, и Илья чувствовал, как они приближаются к нему, как они сжимаются. Он слышал шаги за спиной — Джейкоб, Алиса, Изабо. Он чувствовал их присутствие, но оно не давало ему спокойствия. Он чувствовал только взгляд Петра — тяжёлый, липкий, как будто он уже знал, что произойдёт. Глеб остановился перед дверью. Она была тяжёлой, обитой металлом, без ручки, с засовом, который был задвинут так, как будто его не открывали годами. Он отодвинул засов. Дверь отворилась со скрипом — низким, протяжным, как будто она не хотела открываться. За ней была темнота — абсолютная, непроницаемая, как будто за ней не было ничего, кроме пустоты. — Входите, — сказал Глеб. Илья шагнул вперёд. Он не видел, куда он идёт. Он просто шёл, потому что тело двигалось само, не спрашивая разрешения. За ним шли остальные. Сзади послышался толчок. Грубый, сильный, в спину. Илья не успел обернуться — он уже летел вперёд, в темноту. За ним летели остальные. Дверь захлопнулась — с глухим, металлическим стуком, от которого задрожали стены. Засов задвинулся. Свет зажёгся. Жёлтый, резкий, болезненный, как в операционной, как в морге, где свет не даёт тебе спрятаться. Он ударил им в глаза, и на мгновение они ослепли. А когда они открыли их, мир уже не был прежним. Илья стоял у решётки. Он смотрел на тела. Они висели на крюках, в ряд, как туши в мясной лавке. Кто-то был старым — кожа высохла, глаза провалились, рты открыты, как будто они застыли в крике, который никто не услышал. Кто-то был свежим — на них ещё виднелись следы крови, которая стекала вниз, в вёдра, стоящие под ними. Кровь была тёмной, густой, и она капала медленно — кап, кап, кап — в металлические вёдра. Этот звук был единственным, что нарушало тишину, и он был хуже любого крика. Он был постоянным, как сердцебиение мёртвых. Илья смотрел на них. Он не кричал. Он просто смотрел, и в его голове прокручивались картинки: как они ели, как они жевали, как они улыбались, как Алиса говорила «вкусно». Он чувствовал, как то, что он видел, заполняет его, становится частью его. Он чувствовал, как его желудок сжимается, как его рот наполняется слюной, которая была не слюной, а чем-то, что он не мог контролировать. Алиса стояла у прутьев. Она смотрела на тела, и её дыхание было неровным, как у человека, который не знает, что делать. Она не кричала. Она просто стояла и смотрела, и её руки сжимали решётку так, что побелели костяшки. Она смотрела на тела, и её глаза не двигались. Она не могла отвести взгляд. — Я чувствую вкус, — сказал Джейкоб. Он сказал это почти шёпотом. Но Илья услышал. — Я чувствую его во рту, — сказал Джейкоб. — Он всё ещё там. Он повернулся к стене и вырвал. Рвота была густой, тёмной, с кусками мяса, которые он не переварил. Он стоял на коленях, держась за стену, и его тело сотрясалось. Изабо не смотрела на тела. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Её плечи тряслись, и из её груди вырывались звуки — не плач, не крик, а что-то среднее, как будто она не могла решить, что делать. Она не ела. Она ничего не ела. Но она была здесь, и это было хуже, чем если бы она ела, потому что теперь она знала, что могла бы остановить их, но не остановила. — Я чувствовала, — сказала она, — что это неправильно. Я чувствовала это с самого начала. Но я не сказала. Она сказала это без упрёка. Просто как факт, который она носила в себе, и который теперь давил на неё. Алиса перестала смотреть на тела. Она повернулась и ударила кулаком об прутья. Звук был глухим, металлическим, но решётка не дрогнула. Она ударила снова, и на её пальцах появилась кровь, и она не чувствовала боли. — Я не ела, — сказала Изабо. — Я совсем не ела. — Я знаю, — сказала Алиса. Она сказала это, и в её глазах не было гордости. Была только пустота. Илья поднял голову. Он смотрел на Изабо, и он чувствовал, что он не может её защитить. Он ел. Они все ели. Кроме неё. — Мы должны выбраться, — сказал он. — Как? — спросил Джейкоб. — Я не знаю. Они стояли в клетке. Свет горел над ними. Тела висели за решёткой. Кровь капала в вёдра. Алиса перестала биться. Она опустилась на пол и сидела, глядя на тела, и на её лице не было ничего — только та пустота, которая бывает, когда человек перестаёт верить в то, что он выживет. В этот момент за клеткой послышались шаги. Медленные, тяжёлые, как будто кто-то шёл по коридору, не торопясь. Дверь открылась. На пороге стояли братья. Глеб — первым, с той же лёгкой улыбкой, которая не исчезала. За ним — Пётр, который смотрел на Илью с тем же вниманием, что и раньше. Глеб остановился у решётки и посмотрел на них — на тех, кто сидел в клетке. — Дорога привела вас к нам, — сказал он. — Вы сами выбрали этот путь. Мы вас не звали. Илья смотрел на него. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то, что он не мог контролировать. — По одному будем забирать, — сказал Глеб. — Того, кто первым проявит слабость. Он сказал это спокойно, как будто говорил о погоде. Пётр шагнул вперёд. Он посмотрел на Илью, и в его глазах было что-то, что Илья не мог прочитать. — По одному, — повторил Пётр. — А ты — первый. Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего Илья почувствовал, что у него нет выбора. Алиса подняла голову. Она смотрела на братьев, и в её глазах не было страха. — Первый? — переспросила она. — Ты его уже выбрал? Пётр посмотрел на неё. — Я его выбрал, — сказал он. — Как только увидел. Он сказал это спокойно, и в его голосе было что-то, от чего Илья почувствовал, что это не было выбором — это было решением. Глеб стоял у решётки. Он смотрел на них, как смотрят на то, что уже решено. — Первой была Эмбер, — сказал он. — Она думала, что сможет найти дорогу. Но лес не отпускает тех, кто в него вошёл. Илья почувствовал, как его сердце остановилось на мгновение. Он знал только, что её больше нет. Он не знал, как она умерла, но он знал, что её больше нет, и это было хуже, чем знать подробности. — Теперь ты, — сказал Пётр, глядя на Илью. Он сказал это не как вопрос. Он сказал это как факт. Илья смотрел на него. Он чувствовал, как его тело дрожит, как его руки сжимают прутья, как его дыхание становится поверхностным. Он знал, что он не может убежать, но он не мог принять то, что его выбрали. — Я пойду вместо него, — сказала Изабо. Она сказала это тихо. Она не повышала голос. Она просто сказала это, как будто это было очевидно. — Ты? — переспросил Пётр. Он посмотрел на неё, и в его глазах было удивление — не злость, не насмешка, а лёгкое удивление человека, который не ожидал, что кто-то может вызваться идти вместо другого. — Да, — сказала Изабо. — Я пойду вместо него. Она сказала это, и в её глазах не было героизма. Она не выглядела храброй. Она выглядела усталой — так, как выглядит человек, который уже принял то, что ему предстоит. — Зачем? — спросил Пётр. — Потому что он нужен вам, — сказала Изабо. — А я — нет. Она сказала это, и в её глазах не было слёз. Только тишина. — Ты не нужна нам, — сказал Пётр. Он сказал это не грубо, а как факт. — Я знаю, — сказала Изабо. — Но я пойду. Глеб смотрел на неё. Он не улыбался, не хмурился, не говорил лишних слов. Он просто смотрел, и в его взгляде было что-то, что нельзя было прочитать. — Хорошо, — сказал он. — Мы придём за тобой через пять часов. Он сказал это, и в его голосе не было ни обещания, ни угрозы — только время. — Через пять часов? — переспросил Джейкоб. — Через пять часов, — сказал Глеб. — У вас есть время попрощаться. Он повернулся и пошёл к двери. Пётр пошёл за ним. Дверь закрылась.