У смерти число пять|Малинник

В клетке было тихо. Настолько тихо, что Илья слышал собственное сердцебиение — неровное, глухое, будто сердце билось не в груди, а где-то глубоко в ушах. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и чувствовал, как холодный камень проникает сквозь одежду, добирается до кожи, оседает на ней, просачивается внутрь, к самым костям. Холод был не внешним — он стал внутренним, въевшимся, частью его тела, как будто всегда там и был. Воздух стоял тяжёлый, влажный, с металлическим привкусом старого железа и крови, которая уже впиталась в стены, в пол, в каждую трещину. Этот привкус оставался на языке, смешивался со слюной, становился частью каждого вздоха. На стенах, на полу, на решётке виднелись следы — старые, тёмные, въевшиеся в камень. Пятна, которые не смывались, которые стали частью этого места, как шрамы на старом теле. Илья не знал, что это было — кровь или что-то другое. Но это было нечто, что давно стало частью этого подвала. Решётка покрылась ржавчиной, которая осыпалась при прикосновении, оставляя на пальцах оранжевый порошок — будто само железо разлагалось, не в силах выдержать то, что происходило вокруг. За решёткой висели тела. Они висели в ряд, как туши в мясной лавке, и их количество было неопределимым — Илья не мог сосчитать их, да и не хотел. Каждое тело было подвешено на железных крюках, входящих в плоть где-то в районе ключиц или рёбер. Руки свободно свисали вниз, головы были опущены, ноги не касались земли. Они не двигались. Они не дышали. Они просто висели, и в их неподвижности было что-то более страшное, чем если бы они двигались. Некоторые тела были свежими — это выдавал цвет кожи, кровь, всё ещё сочившаяся из ран и стекавшая вниз, в металлические вёдра. Кровь была тёмной, густой, и она капала медленно — кап, кап, кап. Этот звук был единственным, что нарушало тишину. Он был постоянным, как сердцебиение мёртвых, и хуже любого крика, потому что не останавливался. Другие тела были старыми — кожа высохла, обтянула кости, глаза провалились, рты открыты, будто застыли в крике, который никто не услышал. Они походили на куски мяса, уже начавшие разлагаться, — с тёмными пятнами, с запахом, который невозможно описать, но который Илья чувствовал даже через решётку. Воздух в клетке был пропитан этим запахом. Он был не просто неприятным — он был тошнотворным. Запах проникал в лёгкие, оседал на коже, становился частью дыхания. Желудок сжимался, рот наполнялся слюной, которая была не слюной, а чем-то, что Илья не мог контролировать. Он хотел вырвать, но не мог — тело было настолько напряжено, что не могло даже освободиться от того, что было внутри. Илья сидел на полу, прислонившись к стене. Ноги поджаты, руки лежат на коленях, но они дрожат — не крупно, а мелко, постоянно, будто не могут остановиться. Он перевёл взгляд на Изабо — на её профиль, на руки, сжатые в замок, на опущенные плечи. Она выглядела так, будто её уже не было здесь. Душа уже ушла, хотя тело всё ещё было рядом. Дыхание становилось поверхностным, грудная клетка сжималась, внутри что-то разрывалось — не от боли, а от бессилия что-либо изменить. Изабо сидела на полу, обхватив колени руками. Она не поднимала головы. Её взгляд был устремлён в одну точку перед собой, но он был невидящим — она не видела ни стен, ни решётки, ни тел за ней. Она смотрела внутрь себя. И там, внутри, не было ничего — только тишина, тяжелее любого звука. Она не плакала. Не дрожала. Просто сидела, и в этой неподвижности было что-то более страшное, чем крик. Потому что кричать — значит ещё бороться. А она уже не боролась. Алиса стояла у решётки. Пальцы сжимали прутья так сильно, что костяшки побелели, а на коже выступила тонкая красная линия — кровь стекала по металлу и капала на пол. Она не чувствовала боли. Её взгляд был прикован к Изабо, и в нём было что-то, чему она не могла найти названия. Она хотела подойти, обнять, сказать, что та не должна уходить, — но ноги не двигались. Они были прикованы к полу страхом, который оказался сильнее желания двигаться. Джейкоб сидел у противоположной стены. Он не смотрел на Изабо. Его взгляд был устремлён на тела за решёткой — на безжизненно висящие руки, на опущенные головы, на открытые рты, застывшие в беззвучном крике. Лицо его было белым, как бумага. Он молчал. В его глазах не было ни страха, ни отчаяния — только пустота, которая наступает, когда понимаешь, что уже ничего не можешь изменить. Илья перевёл взгляд с Изабо на Джейкоба. Тот сидел у стены, не отрываясь глядя на тела, и с каждой секундой его лицо становилось всё бледнее. Сердце Ильи забилось быстрее — не от страха, а от незнания, что делать. Ему казалось, что в этом мраке Джейкоб был единственным светлым пятном. Не потому что он был ярким — он был таким же испуганным и сломленным, как и все. Но он был рядом. И этого было достаточно. Илья снова посмотрел на Изабо. Тело само двинулось к ней, колени коснулись пола, руки нашли её руки. Она не отодвинулась. Не подняла головы. Просто позволила ему взять их в свои ладони. — Не надо, — сказал он. Голос был хриплым. Слова выходили не добровольно — их выталкивало что-то изнутри. — Не надо, — повторил он. — Ты не пойдёшь. Я не позволю тебе идти. Он сжимал её руки так сильно, что она чувствовала боль — тупую, ноющую, расходившуюся от запястий по рукам. Но она не отнимала их. Изабо подняла голову. В её глазах не было ни надежды, ни тепла — только тихая усталость, которая наступает, когда перестаёшь бороться. — Не надо? — переспросила она. — А что тогда? Кто пойдёт вместо тебя? Она сказала это тихо, без злости. Как факт. — Я не знаю, — ответил Илья. — Но я знаю, что ты не должна идти. — Ты знаешь, — сказала Изабо. — Ты знаешь, что я пойду. Потому что если я не пойду, они возьмут тебя. Её голос не дрожал. Она говорила так, будто это уже было решено. Алиса не двигалась с места. Она стояла у решётки, но смотрела на Изабо. Она хотела подойти, но не могла. Она видела, как Илья держит её руки, как говорит «не надо». И она понимала — он говорит это не для неё. Изабо перевела взгляд на Алису. Она видела, как та стоит у решётки, как её пальцы в крови, как она смотрит на неё. Она видела, что Алиса хочет подойти, но не может. — Я не нужна, — сказала Изабо. — Ты не должна так говорить, — ответил Илья. — Почему? Это правда. Он смотрел на неё. Слышал её слова. Хотел сказать, что она нужна. Но не мог. — Я не хочу, чтобы ты умирала, — сказал он. Он сказал это, но не для неё. Для себя. Потому что не мог вынести мысли, что кто-то умрёт за него. Что он останется живым, а она — нет. И это осознание делало его слова пустыми, как эхо. Изабо сидела на полу, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Она не отвечала. Не поднимала головы. Просто сидела, и в этой неподвижности было что-то, от чего его дыхание становилось ещё более поверхностным. Он отпустил её руки. Не знал, что сказать. Смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чему он не мог найти названия. Алиса подошла к Изабо. Опустилась на колени рядом, обняла и заплакала — тихо, беззвучно, будто её слёзы были не для Изабо, а для самой себя. Она плакала, потому что не могла ничего сделать. Потому что понимала: слова не спасут. Потому что уже знала: через несколько часов Изабо выйдет из клетки. Это знание делало её руки слабыми, а слёзы — бесконечными. — Ты не должна идти, — сказала Алиса сквозь слёзы. В её голосе не было требования — только мольба, которая уже не верила в своё собственное слово. Изабо не двигалась. Не обнимала в ответ. Просто сидела и позволяла себя обнимать. Не плакала. — Я должна, — сказала она тихо. В этом слове было что-то, что не оставляло места для спора. Простая констатация факта. Илья смотрел на них. На Алису, которая плакала. На Изабо, которая не плакала. Он чувствовал, как его собственное отчаяние было отчаянием человека, думающего только о себе. — Мы не можем её оставить, — сказал Джейкоб. Он сидел у стены. Голос был тихим, но в нём было что-то, заставившее Илью понять: он прав. Илья перевёл взгляд на Джейкоба. Потом на Алису. Потом на Изабо. Сердце билось быстрее — не от страха, а от незнания, что делать. — Мы не можем её оставить, — сказал он. В его голосе не было уверенности — только необходимость. Изабо подняла голову. Она смотрела на Илью, и в её глазах не было ни надежды, ни тепла — только усталость. — Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я умирала, — сказала она. — Но это не меняет того, что я умру. Алиса перестала плакать. Она не убирала рук, но слёзы прекратились. Она смотрела на Изабо, и в её глазах было что-то, чему она не могла найти названия. Джейкоб смотрел на Илью. Он видел, как тот смотрит на решётку, как ищет выход там, где выхода нет. Он чувствовал, как его собственное отчаяние превращается в нечто иное — в то, чему он не мог дать имя. Они сидели в клетке. Свет горел над ними. Тела висели за решёткой. Кровь капала в вёдра. У них было время — время, которого на самом деле не было. И это время делало каждую секунду бесконечной. И в этот момент за стеной послышался звук. Сначала это было не звуком — движением. Дрожью, прошедшей по стене, будто кто-то толкнул её с той стороны. Илья почувствовал, как вибрация прошла через камень, через его спину, через позвоночник, и понял: там, за стеной, происходит что-то, чего он не видит, но что уже чувствует всем телом. Он поднял голову, шея напряглась, и он замер, глядя на стену, не двигаясь, не дыша, будто мог услышать происходящее, просто глядя на неё. Он не знал, что это было, но тело уже знало — пульс участился, дыхание стало поверхностным, руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Потом он услышал шаги. Тяжёлые, неравномерные, будто тот, кто шёл, нёс что-то тяжёлое и не мог удержать равновесия. Они приближались, становились громче, заполняли пространство за стеной, и сердце Ильи начало биться в унисон с ними. Шаги были методичными, без спешки — тот, кто шёл, знал, что делает. Илья слышал, как они останавливаются, поворачиваются, снова начинают двигаться, и его дыхание становилось всё более поверхностным, грудная клетка сжималась. А потом он услышал голос. Женский, высокий, срывающийся, искажённый до неузнаваемости. Писклявый, тонкий, будто его пропускали через что-то, что ломало звук, превращая в нечто нечеловеческое. Илья смотрел на стену, чувствуя, как дыхание останавливается, сердце перестаёт биться на мгновение, тело замирает. — Пожалуйста! — крикнул голос. — Пожалуйста, не надо! Пожалуйста, не трогайте ребят! Они не виноваты! Это я! Я виновата! Голос оборвался. Потом он услышал рубящий звук. Тупой, мокрый, будто кто-то рубил мясо большим ножом. Ровный, методичный, будто тот, кто делал это, не останавливался ни на секунду, знал, что делает, и делал с такой точностью, что это было страшнее любого крика. Илья смотрел на стену, и грудная клетка сжималась, будто он чувствовал каждый удар на себе. Тело начинало дрожать, глаза жгло, и он не мог ничего сделать, чтобы остановить это. А потом — снова голос. Тихий, прерывистый, будто человек, которого рубили, уже не мог говорить, но всё ещё пытался. — Пожалуйста… — прошептало что-то за стеной. — Пожалуйста, не трогайте их… Голос сорвался. А потом последовал звук, который был хуже любого другого звука. Звук тела, которое тащили по полу. Тяжёлый, влажный, будто его волокли за ноги, оставляя за собой след из крови, медленно ползущий по полу, приближающийся к клетке. Илья смотрел на стену, чувствуя, как дыхание становится поверхностным, сердце бьётся быстрее, руки начинают дрожать. Он не мог двигаться. Просто смотрел на стену, чувствуя, как тело разваливается. Дверь открылась. Свет из коридора упал в клетку, и они увидели Егора. Он стоял в проёме, держа что-то за лодыжку — то, что волочил за собой по полу. Он не нёс тело — он тащил его. Оно было голым, обнажённым, с ранами, из которых всё ещё текла кровь. Кожа серая, местами тёмная, с пятнами. Голова повёрнута в сторону, волосы — светлые, мокрые, слипшиеся — закрывали лицо. Илья смотрел на тело, чувствуя, как дыхание становится поверхностным, сердце бьётся быстрее. Егор остановился перед решёткой. Он не нёс тело дальше — просто остановился и посмотрел на них. Улыбнулся — той же лёгкой ухмылкой, что не исчезала с его лица. Илья смотрел на него, чувствуя, как дыхание становится поверхностным, сердце бьётся быстрее. Егор поднёс тело ближе к решётке — так близко, что они могли видеть каждую деталь. Кровь всё ещё текла — медленно, но не останавливаясь. Он поднёс руку тела к лицу. Она висела вдоль туловища, и он взял её за запястье. Поднял к губам. Илья смотрел на это, чувствуя, как дыхание становится поверхностным, сердце бьётся быстрее, пальцы сжимаются. Егор откусил руку. Это был не укус — это было откусывание. Медленное, методичное, будто он делал это не впервые. Он откусил кусок, прожевал и проглотил, глядя на них через решётку. Илья смотрел на него, чувствуя, как желудок сжимается, рот наполняется слюной, которую он не мог контролировать. — Ты не хотел смотреть, — сказал он негромко, глядя на Илью. — Но ты смотришь. Он повернулся и пошёл. Тело осталось на полу у самой решётки. Илья смотрел на тело. На светлые волосы, которые всё ещё закрывали лицо. Дыхание становилось поверхностным, сердце билось быстрее, руки дрожали. И он заплакал. Слёзы потекли по его лицу — не быстро, а медленно, будто не хотели падать. Они текли по щекам, по подбородку, капали на руки, на колени. Он не вытирал их. Просто позволял им течь, чувствуя, как они оставляют на коже мокрые следы. Он плакал не громко. Тихо, почти беззвучно, будто слёзы шли не из глаз, а из того места, где он держал всё это время. Алиса смотрела на него. На его лицо, на мокрые щёки, на дрожащие плечи. Она не знала, что сказать. Хотела подойти, но ноги не двигались. Она просто стояла и смотрела, и её лицо было белым, как бумага. Джейкоб подошёл к Илье. Он не обнимал его — просто встал рядом. Илья чувствовал его тепло — даже через холод, даже через страх. Он не обнял его, не коснулся, но само его присутствие было как тонкая нить, за которую Илья мог ухватиться, чтобы не упасть в пропасть. Смотрел на тело, потом на Илью. Лицо было напряжённым. — Ребят, так нельзя, — сказал он. — Мы не можем сидеть и рыдать. Это не выход. Мы должны что-то делать. Алиса подняла голову. Она смотрела на Джейкоба, и в её глазах не было надежды — только усталость. — Что мы можем сделать? — спросила она. — Я не знаю, — сказал Джейкоб. — Но я знаю, что если мы будем сидеть, они возьмут Изабо, потом ещё кого-то, потом всех нас. В его голосе было что-то, что заставило Илью поднять голову. — Мы известные фигуристы, — сказал Джейкоб. — Нас хватятся. Заметят пропажу. Через день или два начнутся поиски. Илья смотрел на него. Слышал его слова, но в них не было уверенности. — Но мы не знаем, сколько у нас времени, — сказал он. — Мы не знаем, — ответил Джейкоб. — Но мы знаем, что время есть. И мы должны использовать его. Он посмотрел на тело у решётки. На светлые волосы. Потом перевёл взгляд на Илью. — Посмотри на неё, — сказал он. — Посмотри, кто это. Илья не хотел смотреть. Он знал, что это Эмбер. Он знал, что это её волосы. Он знал, что это её тело. Но он не хотел видеть лицо. — Посмотри, — сказал Джейкоб. — Если это не она, у нас есть шанс. Если это она — у нас есть шанс. Но мы должны знать. Илья стоял над телом. Он не мог пошевелиться. Руки безвольно висели вдоль туловища, пальцы начинали дрожать, тело переставало слушаться. Взгляд упирался в светлые волосы, закрывавшие лицо, в голые плечи, в кровь, которая уже начала засыхаться на полу, оставляя тёмные, ржавые пятна на камне. Он знал — это Эмбер. Её тело. Но он не хотел видеть лица, не хотел знать, что скрывается под этими волосами. Свет падал на серую, пятнистую кожу, и дыхание становилось поверхностным, сердце начинало биться быстрее, руки дрожали. Он хотел отвести взгляд, но не мог. Хотел посмотреть — и не мог. Он просто стоял, глядя на тело, и глаза его были пустыми — как у человека, который уже перестал верить, что можно что-то изменить. — Посмотри, — сказал Джейкоб. Голос его был тихим, в нём слышалась та же дрожь, что сотрясала его плечи. — Если это не она, у нас есть шанс. Если это она — у нас тоже есть шанс. Но мы должны знать. Мы не можем жить с этим вопросом. Илья молчал. Слова Джейкоба не доходили до сознания — они разбивались о глухую стену, которую он возвёл вокруг себя. Джейкоб шагнул ближе. Ноги несли его вперёд, но тело сопротивлялось — каждый шаг давался с трудом, будто он шёл по вязкой грязи, тянущей вниз. Он смотрел на светлые волосы, на голые руки, на кровь, засыхающую на полу, и лицо его стало белым, как полотно. Руки дрожали, желудок сжимался, горло перехватывало спазмом. Он хотел отвести взгляд, но не мог. Хотел посмотреть — и не мог. Воздух вокруг казался тяжёлым, как вода, и каждый вдох требовал усилий. — Я не могу, — сказал Джейкоб. — Я не могу смотреть на это. В глазах блеснули слёзы, но он не плакал. Он просто стоял и дрожал, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Он не чувствовал боли — только пустоту, растущую внутри, заполняющую каждую клетку. Алиса стояла у стены, прижавшись к ней спиной. Лицо её исказила паника — черты заострились, глаза расширились, в них плескался ужас, не находивший выхода. Она смотрела на тело, на светлые волосы, на безжизненно висящие руки, и чувствовала, как собственное тело перестаёт слушаться. Она хотела подойти, но не могла. Хотела отвернуться — и не могла. Руки сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. Она не чувствовала боли — только страх, душивший её, сжимавший горло, не дававший дышать. — Я… не могу, — выдохнула Алиса. Голос сорвался на шёпот. — Я не могу. Нет. Не надо. — Алиса, — сказал Джейкоб. В его голосе слышалась мольба. — Мы должны знать. — Я не хочу знать! — крикнула Алиса. Голос разнёсся по подвалу, ударился о стены и затих. — Я не хочу знать, что это она! В глазах блестели слёзы, но она не плакала. Она просто стояла и дрожала, плечи тряслись, как у человека, пытающегося удержать себя от того, чтобы не развалиться на части. Изабо перевела взгляд с них на тело. Дыхание становилось поверхностным, сердце билось быстрее, но лицо оставалось спокойным. Она смотрела на светлые волосы, на кровь, на руки — и в глазах не было страха. Только усталость — такая глубокая, что перекрывала всё остальное. — Я посмотрю, — сказала Изабо тихо. В её голосе не было ни решимости, ни страха — только тишина, которая наступает, когда бояться уже нечего. Она шагнула к телу, но в этот момент за спиной раздались шаги. Тяжёлые, быстрые, они приближались — глухой металлический звук, будто кто-то шёл по камню в тяжёлых ботинках. Дверь распахнулась, и в проёме стоял Егор с той же лёгкой ухмылкой, которая не исчезала с его лица. Он посмотрел на них, потом на тело — и улыбнулся шире. В его взгляде не было ни злобы, ни удовольствия — только пустота, хуже любой насмешки. — Я вижу, вы не можете решить, — сказал Егор. Голос его был спокоен, как у человека, говорящего о погоде. — Не волнуйтесь. Я решу за вас. Он подошёл к телу, волоча его за лодыжку по полу — звук был глухим, влажным, будто по камню тащили что-то тяжёлое, не желающее двигаться. Остановившись у плиты, он лёгким, отработанным движением поднял тело — будто оно весило не больше мешка с мукой. Металл звякнул, прогнувшись под тяжестью, и по его поверхности пробежала дрожь, тут же затихшая. Он взял нож — старый, с тёмным лезвием, потёртой рукояткой — и провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту. Он не смотрел на них, только на нож, на свет, падающий на лезвие и отражающий тусклый жёлтый свет лампы. Потом он начал резать. Медленно, не торопясь. Движения были размеренными — как у человека, делавшего это много лет, привыкшего к каждому движению, звуку, ощущению. Он не спешил. Он просто делал то, что делал сотни раз, с таким спокойствием, что это было страшнее смеха. Первый разрез пришёлся на плечо — лезвие вошло в кожу, и звук был мокрым, приглушённым, будто кто-то разрывал влажную ткань. Егор не остановился. Он продолжал резать, пальцы двигались плавно и уверенно, как у человека, знающего, как резать мясо. Илья смотрел на стол. На руки, лежащие на металлической поверхности, на кровь, капающую с них, на то, как они уже не принадлежат никому. Он не говорил. Не двигался. Просто смотрел пустыми глазами — как человек, который видит что-то, чего не может понять и принять. Алиса стояла у стены лицом к ней, прижавшись лбом к камню. Плечи дрожали. Она не плакала. Не говорила. Только дышала неровно, пытаясь не чувствовать, не быть здесь. Звуки — мокрые, глухие, неумолимые — отзывались в ней болью, не находившей выхода. Она не знала, сколько это продолжалось — минуту или час. Она просто стояла и ждала, когда это закончится. Джейкоб отошёл в угол, сел на корточки, обхватил голову руками и закрыл глаза. Он не смотрел, не слушал. Просто сидел, дыша неровно, плечи дрожали, и он издавал тихие звуки — не слова, не стоны, а что-то среднее, будто разговаривал сам с собой на языке, который никто не понимал. Изабо стояла у решётки, не отворачиваясь. Она смотрела на стол, как Егор отрезает ноги, одну за другой, кладёт их рядом с руками. Лицо её было белым, как мел, но в глазах не было страха — только тишина, наступающая, когда перестаёшь верить, что можно что-то изменить. Пальцы сжимали прутья так сильно, что побелели костяшки, но она не чувствовала холода металла — только пустоту, растущую внутри. Егор отрезал голову, поднял её за волосы, посмотрел, будто изучая, и отложил в сторону. Потом подошёл к телу, поднял за лодыжку и потащил в угол, где висели другие тела. Звук был глухим, влажным, заполнял собой всё пространство — будто не было ничего, кроме этого звука, этого движения, этого запаха. Илья не сводил глаз с плиты. Поверхность металла лоснилась от влаги, на ней ещё дымилось то, что час назад было человеком. Тёплая кровь стекала по краям, образуя на полу тёмные, липкие лужи, медленно расширяющиеся к решётке. Он стоял у самой решётки, и чувствовал, как тёплая, липкая влага касается пальцев, просачивается в стыки между камнями, заполняет каждую трещину. Горло сжималось, дыхание становилось поверхностным. Воздух был пропитан сладковатым, удушливым запахом — тем самым, что он чувствовал на языке, когда они ели мясо в доме. Тошнота поднималась из желудка, но он не мог её сдержать — она уже была не в желудке, а в лёгких, в крови, в коже. Она была повсюду, заполняла его, становилась частью его — будто он сам теперь был частью этого места. В проёме показался Глеб. Он вошёл без спешки, без эмоций — просто переступил порог, будто это был обычный рабочий день. Посмотрел на плиту, на то, что на ней лежало, и взгляд не дрогнул. Он не улыбнулся, не нахмурился — просто констатировал факт, как будто видел это каждый день. — Режь, — сказал он. Голос низкий, ровный, без интонаций. — Пойдём готовить. Надо ещё девчонку разделать и покормить остальных. Егор, стоявший у плиты, не обернулся. Кивнул, взял нож и продолжил — движения плавные, уверенные, пальцы двигались с привычной точностью. Глеб повернулся и вышел, оставив после себя тишину и запах, который уже никуда не уходил. Он висел в воздухе, въедался в одежду, в кожу, в волосы — Илья чувствовал, как он становится частью его, проникает в каждую клетку. Егор закончил через несколько минут. Отложил нож, вытер руки о тряпку и посмотрел на них через решётку — пустым взглядом, в котором не было ни злобы, ни удовольствия. Он смотрел на них, как смотрят на то, что уже решено. Повернулся и ушёл. Дверь закрылась. Глухой, металлический звук повис в воздухе, как последний вздох того, кто уже не надеется. Илья смотрел на дверь, на плиту, на то, что на ней осталось. Он не говорил. Не двигался. Сознание начинало отключаться, сворачиваться внутрь себя, как лист, сохнущий на солнце. Он смотрел на плиту, на тёмные пятна крови, на свет, падающий на них, и чувствовал, как тело перестаёт слушаться. Он перевёл взгляд на стол. На нём лежал нож — тот самый, которым резал Егор. Он лежал на краю, лезвие поблёскивало в свете лампы. Старый, с тёмным лезвием, потёртой рукояткой. Илья смотрел на него и думал — если бы мог дотянуться, если бы мог взять, он бы сделал что-то. Не знал, что именно. Но сделал бы. Он не знал, зачем они оставили нож там. Может, забыли. Может, хотели, чтобы он видел. Может, это была часть игры — дать надежду, а потом отнять. Он смотрел на нож, и пальцы начинали дрожать, дыхание становилось поверхностным. Алиса стояла у стены. Она не двигалась, лицо белое, как полотно, глаза пустые. Она не плакала, не кричала. Просто стояла — и в этом молчании было что-то страшнее крика. Она сдалась, когда увидела тело, когда услышала звуки. Теперь в её глазах не было ничего — ни надежды, ни страха, ни даже отчаяния. Джейкоб сидел в углу, обхватив голову руками, плечи дрожали. Пальцы впивались в волосы, будто он пытался удержать себя от того, чтобы не сорваться. Дыхание неровное, прерывистое, он издавал тихие звуки — не слова, не стоны, а что-то среднее, будто разговаривал сам с собой на языке, которого никто не понимал. Илья перевёл взгляд на Джейкоба. Тот сидел в углу, сжавшись в комок, и его плечи всё ещё вздрагивали. Илья смотрел на него, и на мгновение ему показалось, что в этом мраке, среди всей этой крови и смерти, Джейкоб был единственным, что ещё имело значение. Не потому что он был сильным — он был таким же испуганным и сломленным, как и все. Но он был рядом. И этого было достаточно. Илья хотел подойти к нему, взять его за руку, сказать, что они справятся. Но он не мог пошевелиться. Он просто стоял и смотрел на Джейкоба, и в его глазах было что-то, чему он не мог найти названия — что-то, что он не решался произнести вслух, но что уже жило внутри него, как тихий огонь, который не гас даже в этом холоде. Они не смотрели друг на друга. Не говорили. Просто ждали. Илья продолжал смотреть на нож. Свет падал на лезвие, отражал тусклый жёлтый свет, тени от пальцев удлинялись и искажлись. Он думал — если бы мог взять его, дотянуться, попытаться. Не знал, что сделал бы. Но знал — должен попытаться. Он поднял голову, посмотрел на решётку. Высокая, до потолка, толстые прутья вкопаны в каменный пол. Он смотрел на стыки, на то, где они встречались с полом — думал, если бы мог найти слабое место, щель, попытаться. Не знал, что найдёт там. Но знал — должен попытаться. Он встал. Ноги дрожали, но он встал. Подошёл к решётке, взялся за прутья. Холодные, шершавые, покрытые ржавчиной, оставляющей следы на пальцах. Он дёрнул — они не двигались. Дёрнул сильнее — не двигались. Упёрся ногой в пол, потянул — не двигались. Ржавчина въедалась в пальцы, холод проникал под кожу, тело дрожало от напряжения. Он отпустил прутья, посмотрел на руки. Ржавчина пахла металлом и чем-то сладковатым — как кровь, уже начавшая высыхать. Стёр её о штаны, но пятна остались. Он смотрел на руки и чувствовал, как они дрожат, как дыхание становится поверхностным. Джейкоб поднял голову. Посмотрел на Илью, потом на Алису, потом на плиту. Глаза красные, воспалённые, но в них было что-то, заставившее Илью замереть — не страх, а решимость, рождающаяся, когда терять уже нечего. Взгляд его был пуст, как у Алисы, но в нём было что-то ещё — что-то, не дававшее сдаться. — Мы не можем сидеть, — сказал он. Голос хриплый, срывающийся, но в нём появилась твёрдость. — Мы должны сделать что-то. Если будем сидеть, все пойдём на мясо. Илья смотрел на него. Дыхание становилось глубже, сердце билось быстрее. Он не знал, что ответить, что делать. Но знал — Джейкоб прав. — Они сказали, придут через пять часов, — сказал он. — Прошло уже часа три. Может, больше. Не знаю. Но у нас есть время. — Время? — переспросила Алиса, не поворачивая головы. — И что мы будем делать с этим временем? Мы в клетке. Мы не можем выбраться. — Можем попытаться, — сказал Джейкоб. Он встал. Ноги дрожали, но он встал. Подошёл к решётке, взялся за прутья. Дёрнул — не двигались. Дёрнул сильнее — не двигались. Ударил кулаком — глухой металлический звук, решётка не дрогнула. Ударил снова — на пальцах выступила кровь, но он не чувствовал боли. — Они не сдвинутся, — сказала Алиса. — Ты видишь. — Я вижу, — сказал Джейкоб. Он отпустил прутья и посмотрел на пол. Стыки между камнями, то, где они встречались со стеной. Опустился на колени, начал ощупывать каждый стык, трещину, неровность. Пальцы двигались медленно, ощупывая поверхность, ища выход. Он не останавливался, не смотрел на них. Просто ползал по полу, ощупывая каждый сантиметр. Илья смотрел на него. Видел, как он ползает, не останавливаясь. Чувствовал, как внутри поднимается что-то — не надежда, а что-то более хрупкое, как тонкая нить, готовая оборваться. — Я помогу, — сказал он. Он опустился на колени рядом и начал ощупывать пол. Пальцы двигались по камню, по стыкам, по трещинам. Он чувствовал холод, сырость, запах плесени и времени. Пальцы начинали неметь, но он не останавливался. Искал. Долго. Алиса смотрела на них. Не говорила. Просто смотрела, как они ползают по клетке, ощупывают каждый сантиметр, не останавливаются. В её глазах не было надежды, но не было и отчаяния — только тишина. Она чувствовала, как тело перестаёт слушаться, хотела помочь, но не могла. Просто стояла у стены и смотрела. И вдруг Илья нащупал её. В углу клетки, там, где пол встречался со стеной. Узкая, тёмная щель, заросшая паутиной. Не больше полуметра в ширину. Он замер на мгновение, провёл пальцами по краям, ощупывая, проверяя глубину, ширину. Не знал, куда она ведёт. Но знал — это выход. — Здесь, — сказал он. Голос дрожал. Джейкоб подполз, посмотрел на щель. Глаза расширились, на лице появился проблеск — не улыбка, а что-то, что могло быть надеждой. Дыхание стало ровнее. — Ты сможешь пролезть? — спросил он. — Не знаю, — сказал Илья. — Но попробую. Он опустился на живот и начал протискиваться в щель. Камень царапал плечи, спину, бёдра. Ржавчина и грязь въедались в одежду, холод проникал под кожу. Дыхание становилось поверхностным, сердце билось быстрее. — Илья... — начал Джейкоб, но его голос дрогнул и оборвался. Илья замер, повернул голову и посмотрел на Джейкоба. Тот стоял на коленях у щели, и его лицо было бледным, как мел. В его глазах было что-то, чего Илья не видел раньше — не страх, не отчаяние. А что-то другое. Что-то, что заставило Илью чувствовать, как его собственное тело перестаёт его слушаться. — Что? — спросил Илья. Его голос был тихим. Джейкоб открыл рот, но не сказал ни слова. Он смотрел на Илью, и его руки дрожали. Он протянул руку и коснулся плеча Ильи. Его пальцы сжались вокруг ткани, и он держал его так, будто боялся, что Илья исчезнет, если он отпустит его. — Не надо, — сказал он наконец. Его голос был тихим, почти неслышным. — Не надо что? — спросил Илья. Джейкоб смотрел на него. Его глаза были влажными, и он не отводил взгляда. — Я не знаю, — сказал он. — Просто... будь осторожен. Он сказал это, и его пальцы сжались вокруг плеча Ильи сильнее. Потом он отпустил его. Илья смотрел на него. Он чувствовал, как его собственное тело начинает дрожать. Он чувствовал, как его собственное дыхание становится поверхностным. Он смотрел на Джейкоба, и он не знал, что сказать. Он знал только, что он должен идти. Он должен попытаться. Он повернулся и продолжил протискиваться в щель. Камень царапал его плечи, спину, бёдра. Он чувствовал, как ржавчина и грязь въедаются в его одежду, как холод проникает под кожу. Он слышал, как его собственное дыхание становится поверхностным, как его собственное сердце бьётся быстрее. Но он не останавливался. Он продолжал двигаться вперёд, и его пальцы цеплялись за камни, ища опору. Он вылез. Тёмный коридор. Воздух холодный, спёртый, как будто его не проветривали годами. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — чем-то, оседающим на коже, проникающим в лёгкие. Шаги звучали громче, чем должны были, потому что вокруг не было ничего, что могло бы их заглушить. Он слышал голоса за стеной — Алису, Джейкоба — но не мог ответить. Не мог крикнуть. Стоял и смотрел вперёд. Коридор узкий, идти можно только боком. Стены влажные, покрытые плесенью, пахнут сыростью. Он прошёл несколько шагов, пальцы касались стен — холодных, скользких, будто их никто никогда не трогал. Он не знал, куда идёт, что найдёт в конце. Но знал — должен идти. В этот момент он услышал звук за спиной — скрежет, будто что-то тяжёлое сдвинулось с места. Обернулся — проход был заблокирован металлической пластиной, опустившейся сверху. Тяжёлая, ржавая, упала с глухим стуком. Он подошёл, попытался сдвинуть — не двигалась. Слишком тяжёлая. Заперта. Он был один. Тёмный коридор, и в этот момент он услышал шаги. Не с той стороны, где была клетка. Впереди. Тяжёлые, медленные, будто кто-то шёл, зная, что он там. Каждый шаг отчётливый, приближающийся. Слышно, как подошвы касаются каменного пола, скользят по влажной поверхности, становятся громче с каждым мгновением. Илья замер. Дыхание поверхностное, сердце бьётся быстрее, руки дрожат. Он не знал, что делать. Стоял в темноте, и шаги приближались. Он сделал шаг назад — пластина не давала пройти. Шаг вперёд — шаги были уже слишком близко. Он стоял между ними, чувствуя, как тело перестаёт слушаться. Не мог двигаться, не мог дышать. Просто стоял и ждал. И в этот момент свет зажёгся. Резкий, белый, как в больнице. Он ударил в глаза, Илья зажмурился на мгновение, а когда открыл их — увидел их. Глеб стоял в конце коридора, опершись плечом о стену. В руке нож — длинный, изогнутый, с тёмным лезвием, поблёскивающим в свете. Он не бежал, не кричал. Просто стоял и смотрел на Илью — без злости, без удивления, с тем спокойствием человека, который знал, что он здесь. За ним стоял Егор, на шаг позади, сложив руки на груди. Лицо неподвижное, как каменная маска, в глазах ничего — ни эмоций, ни мыслей, ни любопытства. Его присутствие было тяжелее, чем присутствие Глеба, потому что оно было пустым. И Пётр — чуть в стороне, у стены, где свет не падал так ярко. Прислонившись к стене, руки скрещены на груди. Он смотрел на Илью, и в его взгляде было что-то, что Илья не мог назвать. Не насмешка, не угроза — что-то более сложное, будто он рассматривал его, изучал, оценивал. Он смотрел на Илью так, как смотрят на то, что уже принадлежит тебе. Илья смотрел на них. Чувствовал, как тело перестаёт слушаться, как дыхание становится поверхностным. Стоял между стен и стен, чувствуя, как руки дрожат. Не мог говорить, не мог двигаться. Просто стоял и ждал. Глеб шагнул вперёд. Не поднимал нож. Просто шёл — медленно, размеренно, будто никуда не торопился. Остановился в двух шагах от Ильи, посмотрел сверху вниз. — Ты думал, сможешь сбежать? — сказал он. В голосе не было злости, насмешки — только констатация факта, как будто он говорил о погоде. Илья молчал. Стоял, глядя на нож, чувствуя, как тело перестаёт слушаться, как дыхание становится поверхностным. Пётр поднял руку — не толкнул Глеба, а просто коснулся его плеча, и Глеб остановился. Посмотрел на Петра, и в его взгляде было что-то, что Илья не мог прочитать. — Не сегодня, — сказал Пётр. Глеб опустил нож, посмотрел на Илью несколько мгновений, повернулся и пошёл обратно, в конец коридора, где стоял Егор. Встал рядом. Пётр сделал шаг вперёд, подошёл к Илье, остановился перед ним. Так близко, что Илья чувствовал тепло его тела, запах одежды — дерево, дым, что-то ещё, что он не мог назвать. Он смотрел на Илью, и в его взгляде было что-то, заставившее дыхание остановиться на мгновение. — Мы сегодня девочку, — сказал Пётр. Спокойно, без злобы, без угрозы — просто как о решённом. — Что? — переспросил Илья. Голос был тихим, чужим. — Ту, которая не ела, — сказал Пётр. — Она первая. Илья смотрел на него, чувствуя, как тело перестаёт слушаться. Слышал слова, но они не доходили до сознания. — Нет, — сказал он. — Нет? — переспросил Пётр. — Ты не хочешь, чтобы она умерла? Хочешь, чтобы умер кто-то другой? Может, ты? В его голосе слышалась улыбка, которую Илья не видел, но чувствовал. — Нет, — повторил Илья. — Я не хочу, чтобы кто-то умирал. — Это не имеет значения, — сказал Пётр. — Ты не решаешь, малыш. Он повернулся и пошёл к двери. Глеб и Егор последовали за ним. Дверь закрылась. Илья стоял в коридоре, чувствуя, как тело перестаёт слушаться. Он знал — он не может ничего изменить. Не может остановить это. Не может спасти Изабо. Он стоял, и его дыхание было единственным звуком, нарушающим тишину. Пётр посмотрел на Илью. Не улыбнулся. Не сказал ни слова. Просто смотрел — и от этого взгляда Илья почувствовал, как тело перестаёт слушаться. Пётр повернулся к Глебу и Егору. — Я сам провожу его, — сказал он. Глеб ничего не ответил. Только кивнул — будто это было частью их молчаливой договорённости. Егор не шелохнулся. Стоял, сложив руки на груди, и его лицо оставалось пустым, как всегда. Пётр шагнул к Илье. Взял его за руку — не грубо, а мягко, почти нежно, как берут за руку того, кто уже согласился. Пальцы сомкнулись вокруг запястья, и он чувствовал, как под ними бьётся пульс Ильи — быстро, неровно, как у загнанного зверя. Он не отпускал. Держал, пока они шли по коридору. Илья шёл следом, не сопротивляясь. Не мог сопротивляться. Тело отказывалось подчиняться. Он чувствовал, как его собственная рука лежит в руке Петра, как он ведёт его — будто они не враги, а кто-то другой. Коридор был узким. Стены влажные. Воздух тяжёлый, как перед грозой. Илья слышал свои шаги и шаги Петра — они звучали громче, чем нужно, потому что вокруг не было ничего, что могло бы их заглушить. Он чувствовал, как пальцы Петра сжимают его запястье, как они нащупывают его пульс — будто проверяют, насколько сильно он боится. Пётр остановился у двери. Открыл её, и они вышли в коридор, ведущий обратно к клетке. Илья понял, куда они идут, но не мог остановиться. Тело больше не слушалось. Пётр провёл его к решётке. Открыл дверь клетки и жестом пригласил войти. Илья переступил порог. Пётр зашёл следом. Не закрывая дверь. Он подошёл к Илье не торопясь, без спешки. Остановился прямо перед ним — так близко, что Илья чувствовал тепло его тела, слышал запах его одежды: дерево, дым, что-то ещё, чему он не мог найти названия. Пётр поднял руку и положил её на затылок Ильи. Пальцы коснулись его шеи — медленно, почти ласково, но в этой ласковости чувствовалось что-то, от чего кожа покрылась мурашками. Он провёл пальцами по сонной артерии — туда, где пульс бьётся сильнее всего. Сжал на мгновение — не сильно, но достаточно, чтобы Илья почувствовал, как перехватило дыхание. Он чувствовал, как кровь пульсирует под пальцами Петра, как его собственное тело реагирует на это прикосновение, как сердце начинает биться быстрее. Илья замер. Тело перестало слушаться. Руки дрожали. — Ты в безопасности, — сказал Пётр. — Пока. Он улыбнулся, подмигнул и вышел. Дверь клетки закрылась за ним с глухим металлическим звуком — как приговор. Илья стоял в клетке. Дыхание сбивалось, сердце колотилось, руки дрожали. Он чувствовал, как шея всё ещё помнит прикосновение пальцев Петра, как кожа горит в том месте, где он касался. Он поднял руку, коснулся своей шеи — пальцы дрожали. Алиса подошла к решётке. Она смотрела на Илью, потом на Петра, который уже уходил. — Всё нормально? — спросила она. — Он тебя не тронул? Не ударил? Ничего не сделал? Илья смотрел на неё. Он не знал, что сказать. Дыхание сбивалось, сердце колотилось. — Всё нормально, — ответил он. Но в его голосе не было уверенности. Он дрожал, и он не мог этого скрыть. Джейкоб подошёл к решётке. Взгляд его был напряжённым, в глазах вспыхнула злость — не на Петра, не на Глеба, а на Илью. — Мы должны пытаться, — сказал он. Голос его дрожал. — Илья, какого чёрта ты позволил ему увести тебя? Ты даже не попытался сопротивляться. Просто пошёл за ним, как собачка. Даже не дёрнулся. — Я не позволил, — ответил Илья. Голос был тихим. — Я не мог остановить его. Ты не видел, как он смотрел на меня. — Ты должен был попытаться, — настаивал Джейкоб. Его голос стал громче, в нём появилась злость. — Мы не знаем, что они сделают с тобой. Что они сделают с нами. Ты просто сдался. Даже не попытался. Просто пошёл за ним. — Джейкоб, — вмешалась Алиса. — Ты не должен был говорить это… — Должен был, — ответил Джейкоб, и его голос сорвался на крик. — Потому что если бы я не сказал, кто бы сказал? Кто бы сказал ему, что он должен бороться? Кто бы сказал ему, что он не должен сдаваться? Мы все умрём здесь, если мы не будем бороться. Мы все умрём! Илья смотрел на него. Он видел, как Джейкоб дрожит, как его руки сжаты в кулаки, как его глаза горят злостью. Но за этой злостью он видел страх. Настоящий, глубокий страх. Страх, что он может потерять его. Джейкоб смотрел на него, и его злость начала угасать. Он видел, как Илья стоит у стены, как его тело дрожит, как он касается своей шеи. Он видел, как Илья напуган. Как он сломлен. И его злость уступила место чему-то другому. Он шагнул к Илье. Алиса хотела остановить его, но он не остановился. Он подошёл к нему и встал перед ним. Илья смотрел на него, и в его глазах не было страха. Только усталость. — Прости, — сказал Джейкоб. Его голос был тихим, почти неслышным. Он не знал, что ещё сказать. Он просто стоял перед ним и смотрел ему в глаза. — Прости, — повторил он. — Я не должен был кричать на тебя. Я просто испугался. Я испугался, что потеряю тебя. Он шагнул ближе и обнял его. Он обнял его так, как будто боялся, что он исчезнет. Илья чувствовал, как его руки сжимают его спину, как его голова утыкается ему в плечо, как он дрожит. Илья поднял руки и обнял его в ответ. Он прижал его к себе и почувствовал, как его собственное тело перестаёт дрожать. — Я здесь, — сказал Илья тихо. — Я здесь. Они стояли так, обнявшись, и не говорили ни слова. Их дыхание постепенно выравнивалось, становясь единым ритмом, и в этом синхронном движении груди было что-то, что возвращало их в реальность. Алиса смотрела на них, и её лицо было белым, как мел. Она не двигалась, не вмешивалась, но в её глазах была не только боль — была решимость, которая крепла с каждой секундой. Она ждала. Ждала, когда они сами разомкнут объятия, потому что понимала: сейчас им это нужно больше, чем слова. Когда Джейкоб начал отпускать Илью, когда их руки медленно, нехотя разъединились, Алиса шагнула вперёд. Она подошла к Джейкобу и встала между ним и Ильёй, разрывая их пространство, возвращая их к тому, что происходило вокруг. — Джейкоб, — сказала она. — Ты не имел права говорить ему это... — Знаю, — ответил Джейкоб. — Я знаю, что мы все умрём, если мы не будем бороться. Я понимаю, что мы все умрём, если мы будем сидеть и ждать. — Тогда борись, — сказала Алиса. — Но не трогай его. Не трогай Илью, слышишь меня? Джейкоб смотрел на неё. Его лицо было напряжённым, руки дрожали. Он молчал. Не двигался. Просто стоял и смотрел на неё. Илья стоял в углу, глядя на них. Дыхание сбивалось, сердце колотилось, руки дрожали. Он молчал. Не двигался. Просто стоял. Потом они услышали шаги. Тяжёлые, медленные, будто кто-то шёл по коридору, зная, что они здесь, зная, что они ждут, зная, что им некуда бежать. Каждый шаг отдавался в тишине — как удар метронома, отсчитывающий время до конца. Звук подошв, скользящих по влажному камню, был глухим и вязким. Он приближался, заполняя собой пространство, сжимая стены, сжимая воздух, сжимая их груди. Илья чувствовал, как дыхание становится поверхностным, как сердце начинает биться быстрее, как руки начинают дрожать. Он смотрел на дверь, зная — она откроется. Она открылась. Глеб вошёл первым. Не торопясь. Переступил порог, будто это был обычный день, будто он не собирался делать ничего особенного. Его лицо оставалось спокойным — как у человека, который уже всё решил. За ним вошёл Егор. Остановился на шаг позади, сложив руки на груди. Его лицо было пустым, как всегда. Он не смотрел на них. Он смотрел в пустоту перед собой, и в его взгляде не было ничего — ни эмоций, ни мыслей, ни даже любопытства. Последним вошёл Пётр. Он не спешил. Остановился у двери, прислонившись плечом к косяку, и скрестил руки на груди. Взгляд его был устремлён на них — и в нём было что-то, что Илья не мог прочитать. Не насмешка, не угроза. Что-то более сложное, будто он рассматривал их, оценивал, прикидывал что-то в уме. Они остановились перед решёткой. Глеб перевёл взгляд на Изабо. Она сидела на полу, не двигаясь, не плача. В её неподвижности было что-то более страшное, чем если бы она кричала. Она знала, зачем они пришли. Знала, что они пришли за ней. И не сопротивлялась. Просто сидела и ждала — её лицо было белым, как мел. — Пора, — сказал Глеб. В его голосе не было ни злости, ни насмешки — только констатация факта. Алиса встала. Ноги дрожали, но она встала. Подошла к Изабо и встала перед ней, заслоняя её собой. Она не сказала ни слова. Просто стояла и смотрела на Глеба. Её лицо было белым, как бумага, но в глазах горело что-то, заставившее Глеба задержать на ней взгляд — не страх, а ярость, которая ещё не нашла выхода. — Уйди, — сказал Глеб. — Нет, — ответила Алиса. В её голосе не было силы. Только упрямство, которое уже не могло ничего изменить. Она знала, что они не остановятся. Не передумают. Но не могла отойти. Не могла позволить им забрать Изабо, не попытавшись остановить их. Её руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Она не чувствовала боли. — Уйди, — повторил Глеб. Его голос оставался ровным. Он не повышал тона. Не угрожал. Просто повторял, будто объяснял ребёнку очевидные вещи. — Нет, — сказала Алиса. Голос сорвался, в нём появились слёзы. — Я не отойду. Ты не возьмёшь её. Я не позволю. Слышишь меня? Я не позволю! Глеб повернулся к Егору. Ничего не сказал. Просто посмотрел на него, и Егор кивнул. Он вышел из комнаты, и его шаги затихли в коридоре. Прошла минута — или вечность. Илья стоял у решётки, чувствуя, как дыхание становится поверхностным. Он переводил взгляд с Алисы на Изабо, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Он хотел крикнуть Алисе, чтобы она отошла, — но голос застрял в горле. Хотел подойти — но ноги не двигались. Егор вернулся. Он не нёс то, что держал, — он волочил это по полу, и звук был глухим, влажным, будто по камню тащили что-то тяжёлое, не желающее двигаться. Он тащил тело. Изуродованное, разорванное, с оторванными конечностями, с открытыми ранами, из которых всё ещё сочилась тёмная, густая кровь. Без головы. Егор подошёл к решётке и, не останавливаясь, швырнул его внутрь. Тело упало на них сверху — как тяжёлый мешок, как туша, сброшенная с высоты. Оно упало на Алису, и она не успела отодвинуться. Оно придавило её к полу, и она почувствовала, как его влажная, холодная кожа касается её лица. Она закричала. Крик был диким, гортанным — он вырвался из её груди, будто её резали, будто она сама была тем телом, что лежало на ней. Она билась под ним, пытаясь сбросить его, но оно было слишком тяжёлым, слишком мёртвым, слишком реальным. Она чувствовала, как кровь просачивается сквозь одежду, касается её кожи, становится частью её. Холодная, липкая влага проникла сквозь тонкую ткань футболки, растекаясь по животу, по бёдрам, по рукам. Запах ударил в лицо — сладковатый, тошнотворный, густой, будто кто-то открыл банку с протухшим мясом. — Снимите это с меня! — вопила она. — Снимите! Я не могу! Я не могу дышать! Снимите! Голос срывался на визг, она царапала пол ногтями, пытаясь выползти из-под тела. Ногти ломались, оставляя на камне тёмные следы, но она не чувствовала боли. Только тяжесть, давившую на неё, и запах, заполнявший лёгкие, и ужас, душивший её. Джейкоб рванулся к ней, схватил тело за лодыжку и с силой оттащил в сторону. Оно откатилось к стене, оставляя за собой тёмный, влажный след на камне. Алиса лежала на полу, задыхаясь, её грудь ходила ходуном, она хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Её лицо было мокрым от слёз и крови. Она не могла остановить дрожь, сотрясавшую всё тело. — Я не могу, — повторяла она, и голос срывался на шёпот. — Я не могу больше. Я не могу. Я не могу дышать. Я не могу… Егор не остановился. Он пошёл за вторым телом. Таким же изуродованным, разорванным, мёртвым. Он поднял его и швырнул внутрь. Оно упало на Джейкоба, и он не успел среагировать. Оно ударило его по спине, и он согнулся пополам, пытаясь сбросить его с себя. Но оно было слишком тяжёлым, и он упал на колени, придавленный к полу. Он чувствовал, как холодная, мёртвая кожа касается его шеи, как волосы, ещё влажные, щекочут его лицо. Он закричал. Не от боли — от ужаса. Крик вырвался из его груди, будто его разрывали изнутри. Он оттолкнул тело, и оно откатилось к стене, оставляя за собой тёмный, влажный след на камне. Джейкоб сидел на полу, тяжело дыша, и его лицо было белым, как бумага. Он смотрел на тело и не мог отвести взгляд. Руки дрожали, и он не мог их остановить. — Зачем? — кричал он, глядя на Глеба. Голос его был хриплым, срывающимся. — Зачем вы это делаете? Мы же ничего вам не сделали! Мы просто хотели уйти! Мы просто хотели жить! Глеб не ответил. Он просто стоял и смотрел на них, и его лицо оставалось спокойным. Третье тело упало на Илью. Он успел пригнуть голову, но тело скользнуло по его плечу, оставляя на одежде тёмный, влажный след. Оно упало на пол рядом с ним, и он почувствовал, как по телу пробегает дрожь. Взгляд прикипел к телу — он не мог оторваться. Оно было без головы, без рук, без ног — только туловище, изуродованное, разорванное, с открытыми ранами, из которых всё ещё сочилась кровь. Дыхание становилось поверхностным. Он хотел закричать, но не мог. Голос застрял в горле. Он просто стоял и смотрел пустыми глазами. Запах ударил им в лицо — сладковатый, тошнотворный, густой, будто воздух сам стал мясом. Он заполнил клетку, впитался в стены, в пол, в их одежду. Илья чувствовал, как этот запах оседает на коже, в лёгких, на языке. Дыхание становилось поверхностным, сердце билось быстрее, желудок сжимался. Тошнота поднималась изнутри, и он почувствовал, как рот наполняется слюной. Он попытался сдержать её, но не смог. Он согнулся пополам, и его вырвало — прямо на пол, рядом с телом. Тело сотрясалось от рвоты, и он не мог остановить это. Он чувствовал, как кислый, горький вкус заполняет рот, смешивается с запахом крови и смерти. Он стоял на коленях, тяжело дыша, руки дрожали. Он не мог их остановить. Изабо смотрела на это. Она сидела на полу, её лицо было белым, как мел. Она переводила взгляд с тел на кровь, с Ильи, стоящего на коленях, на Алису, бьющуюся в истерике, на Джейкоба, кричащего и не могущего остановиться. Она смотрела на всё это — и в её глазах не было страха. Только усталость — такая глубокая, что перекрывала всё остальное. Она медленно поднялась на ноги. Ноги дрожали, но она встала. Она шагнула к решётке, и каждый шаг давался ей с трудом, будто она шла по вязкой грязи. — Я пойду, — сказала она. Голос её был тихим, почти неслышным. Но все услышали его. Алиса, всё ещё лежавшая на полу, подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз и крови, но в глазах появилось что-то, чего там не было раньше. Она вскочила на ноги, шатаясь, и бросилась к Изабо. Схватила её за плечи и развернула к себе. — Ты что, с ума сошла? — крикнула она. Голос хриплый, срывающийся, но в нём появилась ярость. — Ты не пойдёшь! Слышишь меня? Ты не пойдёшь! — Алиса, — сказала Изабо спокойно. — Они пришли за мной. Если я не пойду, они возьмут кого-то из вас. — Мне плевать! — закричала Алиса. — Ты не пойдёшь! Я не позволю! Я не отдам тебя им! Она прижала Изабо к себе, и её руки сжимали её так сильно, что Изабо не могла дышать. Её плечи дрожали, она плакала, и слёзы падали на плечо Изабо. — Ты моя лучшая подруга, — говорила она, и голос её срывался на шёпот. — Ты не пойдёшь. Я не позволю. Я лучше умру сама. Я лучше пойду вместо тебя. Возьмите меня! Слышите? Возьмите меня! Изабо стояла в объятиях Алисы, и её лицо оставалось спокойным. Она не плакала. Не дрожала. Просто стояла и смотрела на Глеба, стоявшего за решёткой. — Я пойду, — повторила она. В её голосе не было страха. Только тишина. Алиса оттолкнула её и закричала, голос сорвался на визг: — Нет! Я сказала нет! Ты не пойдёшь! Ты не пойдёшь, слышишь меня?! Она схватила Изабо за руку и потащила её назад, в угол клетки. Встала перед ней, заслоняя собой, и её руки дрожали. Она смотрела на Глеба, и в её глазах была такая ненависть, что Илья впервые увидел её настоящей. — Ты не возьмёшь её, — сказала она. — Если хочешь кого-то — возьми меня. Я пойду вместо неё. Я съела ваше мясо, это я. Я виновата, возьми меня, только не её. Пётр шагнул вперёд. Он подошёл к решётке и посмотрел на Алису. В его взгляде не было злости — только спокойное любопытство, как у человека, рассматривающего насекомое перед тем, как раздавить его. — Ты хочешь пойти вместо неё? — спросил он. — Да, — ответила Алиса. Её голос дрожал, но она не отводила взгляда. — Возьми меня, я пойду. Пётр посмотрел на неё несколько секунд. Потом улыбнулся — медленно, будто только что понял что-то важное. — Нет, — сказал он. — Ты не пойдёшь. Ты будешь смотреть. Он сказал это, и в его голосе было что-то, от чего Алиса замерла. — Что? — переспросила она. — Ты будешь смотреть, — повторил Пётр. — Ты хотела защитить её? Спасти её? Теперь ты будешь смотреть, как она умирает. Но этого мало. Ты сделаешь это сама. Алиса смотрела на него. Глаза расширились, она покачала головой. — Что? — переспросила она. — Что ты хочешь, чтобы я сделала? — Ты хотела спасти её, — сказал Пётр. — Ты хотела быть героиней. Теперь ты спасаешь её. Ты сделаешь это сама. Ты убьёшь её. Он повернулся к Егору и кивнул. Егор вышел и через минуту вернулся, держа в руках топор. Старый, с тёмным, зазубренным лезвием, на котором виднелись тёмные пятна — засохшая кровь, въевшаяся в металл. Рукоятка была потёртой от долгого использования, на ней были тёмные разводы. Егор подошёл к решётке и протянул топор сквозь прутья. — Возьми, — сказал Пётр. Алиса смотрела на топор. Её лицо было белым, как бумага. Руки дрожали, и она не могла их остановить. — Нет, — сказала она. — Нет. Я не могу. Я не могу сделать это. — Ты можешь, — ответил Пётр. — Ты должна. Если ты не сделаешь это, я сделаю это сам. Но я сделаю это медленно, я буду резать её кусок за куском, я буду делать это, пока она будет кричать. Я буду делать это, пока ты будешь смотреть. Но ты можешь остановить это. Ты можешь сделать это быстро. Ты можешь спасти её от боли. Алиса смотрела на него. Глаза были полны слёз, она не могла остановить дрожь, сотрясавшую всё тело. — Нет, — повторяла она. — Нет. Я не могу. Я не могу сделать это. — Тогда я сделаю это сам, — сказал Пётр. Он протянул руку к Егору, и тот передал ему топор. Пётр взял его и подошёл к Изабо. Взял её за руку и повернул к себе. Поднял топор — и Илья увидел, как лезвие блеснуло в свете лампы. — Нет! — закричала Алиса. — Нет! Остановитесь! Пётр остановился. Посмотрел на Алису. — Ты передумала? — спросил он. Алиса смотрела на него. Лицо мокрое от слёз, руки дрожат. Она переводила взгляд с топора на Изабо, с Изабо на Петра. Она не могла говорить. Не могла дышать. Просто стояла и смотрела. — Возьми, — сказал Пётр. Он протянул топор обратно к решётке. Алиса смотрела на него. Руки дрожали, но она протянула их и взяла топор. Он был тяжёлым, она едва удерживала его. Металл холодный, и она чувствовала, как его вес тянет её руки вниз. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. — Я не могу, — сказала она. — Я не могу сделать это. — Ты можешь, — ответил Пётр. — И ты сделаешь это. Потому что если ты не сделаешь это, я сделаю это сам. И я буду делать это долго. Ты хочешь, чтобы она страдала? Или ты хочешь остановить это? Алиса смотрела на него. Она смотрела на топор. Она смотрела на Изабо, стоявшую перед ней, — и её лицо было спокойным. — Сделай это, — сказала Изабо. Её голос был тихим, но все услышали его. — Что? — переспросила Алиса. — Сделай это, — повторила Изабо. — Я не хочу, чтобы они делали это. Я не хочу, чтобы они мучили меня. Я хочу, чтобы это было быстро. Ты можешь сделать это быстро. Ты можешь спасти меня от страданий. Алиса смотрела на неё. Глаза полны слёз, она не могла говорить. Она чувствовала, как топор тянет её руки вниз, становится тяжелее с каждой секундой. — Я не могу, — сказала она. — Я не могу сделать это. Ты моя лучшая подруга. Я не могу убить тебя. — Ты не убиваешь меня, — сказала Изабо. — Ты спасаешь меня. Ты спасаешь меня от них. Пожалуйста, Алиса. Сделай это. Я не хочу, чтобы они трогали меня. Я не хочу, чтобы они резали меня. Я не хочу, чтобы они делали это медленно. Я хочу, чтобы это было быстро. Ты можешь сделать это для меня. Это моё последнее желание. Алиса стояла перед ней. Руки дрожали, она едва удерживала топор. Взгляд её был прикован к Изабо, и она чувствовала, как тело перестаёт слушаться. Дыхание поверхностное, сердце билось так сильно, что она слышала его в ушах. Руки дрожали так сильно, что топор ходил ходуном. — Я не могу, — повторяла она. — Я не могу. — Ты можешь, — сказала Изабо. — Я знаю, что ты можешь. Ты сильная. Ты всегда была сильной. Сделай это. Пожалуйста. Я прошу тебя. Сделай это. Алиса смотрела на неё. Руки дрожали. Она подняла топор — так сильно тряслась, что едва удерживала его. Она смотрела на Изабо, и глаза её были полны слёз. — Я люблю тебя, — сказала Алиса шёпотом. — Я знаю, — ответила Изабо. — Я тоже люблю тебя. Она улыбнулась — слабо, но улыбнулась. В её глазах не было страха. Только тишина. Лезвие вошло в плечо Изабо, рассекая кожу и мясо. Звук был мокрым, глухим, будто кто-то разрезал влажную ткань. Кровь хлынула из раны, заливая одежду Изабо, заливая пол, заливая ноги Алисы. Изабо вскрикнула — коротко, резко, и её лицо исказилось от боли. Она упала на колени, руки схватились за плечо, пытаясь остановить кровь, но она была слишком сильной. Кровь текла сквозь пальцы, капая на пол, образуя тёмную, липкую лужу. Алиса закричала. Крик вырвался из её груди, будто её разрывали изнутри. Он был диким, гортанным, заполнил собой всё пространство, ударился о стены и затих. Она опустила топор. Алиса смотрела на неё. Она смотрела на топор. И не могла отвести взгляд. Она смотрела на кровь, текущую по рукам Изабо, на её лицо, искажённое болью. Она не могла остановить дрожь, сотрясавшую всё тело. — Ещё раз, — сказал Пётр. — Ты должна сделать это ещё раз. Алиса смотрела на него. Не могла говорить. Не могла дышать. Просто стояла и смотрела. — Сделай это, — сказала Изабо. Её голос был слабым, но она всё ещё говорила. — Пожалуйста. Сделай это быстро. Я не хочу больше страдать. Пожалуйста. Алиса смотрела на неё. На её лицо, на её глаза, смотрящие с мольбой. На кровь, текущую из её плеча, на её дрожащие руки. Она взяла топор в руки. Алиса чувствовала, как топор становится тяжелее. Алиса закричала снова — ещё громче, ещё отчаяннее, чем в первый раз. Она подняла топор и опустила его. Лезвие вошло в голову Изабо, рассекая череп, и звук был глухим, влажным, как удар по тыкве. Изабо упала на пол, и её тело застыло. Глаза были открыты, они смотрели вверх, в потолок, — но ничего не видели. Алиса стояла над ней, тяжело дыша, руки дрожали. Топор упал из её рук и ударился о пол с глухим звуком. Она смотрела на тело Изабо и не могла отвести взгляд. На её лицо, на открытые глаза, на разомкнутые губы. На кровь, растекающуюся по полу, образуя тёмную, липкую лужу. — Изабо? — позвала она. Голос её был тихим, как у ребёнка, зовущего мать. Она ждала ответа, но ответа не было. — Изабо? — повторила она. Голос дрожал. — Изабо, проснись. Пожалуйста. Проснись. Но Изабо не ответила. Она лежала на полу, и её кровь растекалась по камню, образуя тёмную, липкую лужу, медленно расширяющуюся к ногам Алисы. Кровь была тёплой, она касалась её пальцев ног, просачиваясь сквозь ткань обуви. Она чувствовала это тепло и знала, что это значит. Алиса упала на колени рядом с телом. Она прижала руки к лицу, и её крик был диким, отчаянным, как у человека, потерявшего всё. Она плакала, и слёзы смешивались с кровью на её лице, на руках, на одежде. Она била кулаками по полу, и на пальцах появилась кровь. Она не чувствовала боли — только пустоту, растущую внутри. — Изабо! — кричала она. — Изабо, прости меня! Я не хотела! Я не хотела! Прости меня! Прости! Голос срывался на визг, она царапала пол ногтями, пытаясь найти что-то, за что можно ухватиться. Она не могла остановить дрожь, сотрясавшую всё тело. Не могла остановить слёзы, текущие по лицу. Не могла остановить крик, вырывающийся из груди. — Прости меня! — кричала она. — Я не хотела! Я не хотела! Она обхватила тело Изабо руками и прижала его к себе. Кровь была тёплой, она пачкала её одежду, её руки, её лицо. Она чувствовала, как тело становится холодным, как его тепло уходит, как оно становится просто вещью. Она чувствовала, как её собственное тело начинает дрожать ещё сильнее. — Изабо, — шептала она. — Изабо, прости меня. Пётр стоял у решётки. Он смотрел на них, и его лицо было спокойным. Он не улыбался. Не хмурился. Просто смотрел. — Теперь вы знаете, — сказал он. — Теперь вы знаете, что значит быть здесь. Он повернулся и вышел. Дверь за ним закрылась с глухим металлическим звуком. Шаги затихли в коридоре. Алиса стояла на коленях рядом с телом Изабо. Её руки были в крови, она не могла остановить дрожь, сотрясавшую всё тело. Она смотрела на тело и не могла отвести взгляд. На его лицо, на открытые глаза, на разомкнутые губы. На кровь, растекающуюся по полу. Она знала — это её кровь. Она сделала это. Она убила её. Илья стоял у стены, глядя на Алису, на тело, на кровь. Он не говорил. Не двигался. Просто стоял, и его дыхание было единственным звуком, нарушавшим тишину. Он чувствовал, как тело перестаёт слушаться, как сердце бьётся быстрее, как руки начинают дрожать. Он смотрел на Алису и знал — она никогда не сможет забыть то, что сделала. Джейкоб стоял в углу, глядя на них. Его лицо было белым, как бумага. Он молчал. Не двигался. Только руки его дрожали. Он смотрел на тело и знал — они все умрут здесь. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как кровь на полу. Никто не говорил. Никто не двигался. Только слышно было, как капает кровь — кап, кап, кап — из тела Изабо, растекаясь по камню. Алиса всё ещё сидела на коленях, обхватив тело руками, и её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Она не могла отпустить его. Не могла оторваться. Прошло несколько минут — или вечность. Илья потерял счёт времени. Он просто стоял, глядя на Алису, и не знал, что делать. Что можно сделать в таком месте, где всё уже решено. Потом дверь снова открылась. Егор вошёл в комнату. Его лицо было таким же пустым, как и всегда. Он не смотрел на них. Он смотрел на тело Изабо, лежащее в луже крови. Подошёл к нему, наклонился, взял его за лодыжку. Без слов, без взгляда. Просто взял и потащил к выходу. Тело скользнуло по полу, оставляя за собой широкий, тёмный, влажный след. Кровь всё ещё сочилась из ран, капая на камень. Алиса вскрикнула — резко, отчаянно. — Нет! — закричала она. — Не трогай её! Оставь её! Она рванулась за телом, но Илья схватил её за руку. Она пыталась вырваться, билась в его руках, но он держал её. — Пусти! — кричала она. — Пусти меня! Я не отдам её! Это моя Изабо! Это моя! — Алиса, — сказал Илья. Голос его был тихим, хриплым. — Остановись. Ты не сможешь её вернуть. — Я не хочу её возвращать! — кричала она. — Я хочу, чтобы она осталась здесь! Я не хочу, чтобы они забрали её! Я не хочу! Она рванулась ещё раз, но Илья не отпускал. Он притянул её к себе, обнял, и она забилась в его руках. Потом обмякла. Перестала сопротивляться. Просто стояла, уткнувшись лицом ему в плечо, и плакала. Тихо, беззвучно, как ребёнок, у которого отобрали последнюю игрушку. Егор вышел из комнаты. Тело исчезло в коридоре. Только тёмный, влажный след остался на полу, медленно сохнущий, впитывающийся в камень. Дверь закрылась. Алиса стояла, прижавшись к Илье, и её плечи вздрагивали. Она уже не кричала. Не плакала. Просто стояла, и в тишине слышно было только её дыхание — неровное, прерывистое, как у человека, который только что потерял всё. Илья держал её, и сам не знал, зачем. Может быть, чтобы она не упала. Может быть, чтобы самому не упасть. Он чувствовал, как её тело дрожит, как она тяжело дышит, и он не знал, что сказать. Не было слов, которые могли бы что-то изменить. Джейкоб стоял в углу, глядя на них. Его лицо было пустым. Руки всё ещё дрожали. Он смотрел на тёмный след на полу, на то, как он медленно высыхает, и в его глазах не было ничего. — Она ушла, — сказал он тихо. Голос его был ровным, как у человека, который говорит о погоде. — Её больше нет. Алиса вздрогнула, но не подняла головы. Она просто стояла, уткнувшись в плечо Ильи, и молчала. Илья держал её, и его взгляд был устремлён на тёмный след, оставшийся на полу. На кровь, которая уже начала засыхаться. На то, что осталось от Изабо. В комнате снова повисла тишина. Тяжёлая, безысходная. Они стояли втроём — Илья, Алиса и Джейкоб. Им оставалось только ждать. Ждать, что будет дальше. Ждать, когда дверь откроется снова. Ждать, когда за ними придут. Тишина была страшнее любого крика.  Они сидели в клетке. Тишина давила — не та, что бывает, когда все спят, а та, что наступает, когда человек перестаёт верить. Она заполнила всё: стены, пол, одежду, кожу, проникла в лёгкие, в кровь, в самые глубокие уголки сознания. Надежды больше не было. Осталась только пустота. Алиса сидела в углу, прижавшись спиной к холодному камню. Руки безжизненно лежали на коленях — как у куклы, у которой оборвали все нитки. Она не плакала. Не дрожала. Просто сидела, и в этой неподвижности было что-то страшнее крика. Глаза были открыты, но не видели ничего — они уставились в пустоту, которая росла в ней с каждым часом, с каждым звуком, с каждым запахом. На руках всё ещё оставалась кровь. Она не смыла её. Даже не пыталась. Просто сидела и смотрела на тёмные, засохшие пятна, покрывавшие пальцы, ладони, запястья. Кровь Изабо. Кровь её лучшей подруги. Кровь, которую она пролила сама. Она подняла одну руку. Пальцы ходили ходуном — мелко, непрерывно, будто по ним бил ток. Она не могла их унять. Взгляд прикипел к тёмным пятнам, дыхание сбивалось, в ушах стучала кровь. — Изабо, — прошептала она. Голос был тихим, почти неслышным. Она ждала ответа, но его не было. Она знала, что его не будет. Изабо лежала в углу клетки, тело уже начинало остывать. — Изабо, прости меня, — сказала она. — Я не хотела. Я не хотела делать это. Она снова уставилась на руки. Не могла оторваться. Смотрела на кровь, чувствуя, как тело отказывается слушаться. Хотела стереть её — но не могла пошевелиться. Хотела отвернуться — но не могла. Илья стоял у решётки, не двигаясь. Его дыхание было единственным звуком, нарушавшим тишину. Он переводил взгляд с Алисы на её руки, на её лицо, на её пустые глаза. Потом смотрел на то место в углу, где раньше лежало тело. Теперь там было пусто. Только тёмное пятно на полу — кровь, уже начавшая засыхаться, оставляющая ржавый след на камне. По телу пробегала дрожь. Дыхание становилось поверхностным, сердце колотилось. Он взглянул на свои руки — они тряслись, и он не мог их унять. Желудок сжимался при одном взгляде на тёмное пятно. Дыхание становилось всё более прерывистым. Он молчал. Не двигался. Джейкоб сидел в углу, привалившись спиной к стене. Лицо его побелело, как бумага. Руки дрожали, и он не мог их остановить. Он смотрел на тёмное пятно на полу и не мог оторваться. Кровь, расползающаяся по камню, заставляла его тело содрогаться. Дыхание становилось поверхностным, сердце билось чаще. Он молчал. Не двигался. — Она ушла, — выговорил он. Голос едва слышен. — Её больше нет. Алиса подняла голову. В её взгляде появилось что-то новое — не страх, не отчаяние, а что-то другое, будто она уже перестала быть собой. — Я убила её, — сказала она ровно, без интонаций. — Я убила её своими руками. Я взяла топор и убила её. Я слышала, как треснул её череп. Я видела, как её глаза смотрели на меня. И я ничего не чувствовала. Я просто смотрела. Илья смотрел на неё, чувствуя, как тело отказывается слушаться. Он хотел сказать ей что-то — но не мог. Хотел подойти — но не мог. — Алиса, — выдохнул он. — Это не твоя вина. Ты не хотела. Они заставили тебя. — Я знаю, — ответила Алиса. — Но я всё равно сделала это. Я всё равно убила её. Это мои руки, моя кровь. Она подняла руки, разглядывая их. Кровь уже начала засыхаться, становясь тёмной, почти чёрной. Она смотрела на неё, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. — Я чувствую её, — сказала она. — На коже. Запах. Вкус. Она повсюду. Она закрыла глаза, и тело её содрогнулось, но она не заплакала. Просто сидела и дрожала. Илья смотрел на неё, чувствуя, как дрожь пробегает по телу, как дыхание сбивается. Он смотрел на неё и знал — они все умрут здесь. Они не выберутся. Это только начало. — Мы должны попытаться, — сказал он. Голос был тихим, но в нём звучала решимость. — Мы должны попытаться выбраться отсюда. — Зачем? — спросила Алиса, открыв глаза. В её взгляде не было ничего. — Зачем нам пытаться? Мы умрём здесь. Все мы, как Изабо, как Эмбер, как все остальные. — Мы не умрём, — сказал Илья. — Мы будем бороться. — Ты не понимаешь, — ответила Алиса. — Ты не понимаешь, что они делают с нами. Что они делают с нашими головами. Они хотят, чтобы мы сдались. Чтобы мы перестали бороться. И мы сдаёмся. Я сдалась. Я убила свою лучшую подругу. В её голосе звучала такая безнадёжность, что Илья не нашёл слов для ответа. Он смотрел на неё, чувствуя, как тело отказывается слушаться. Джейкоб переводил взгляд с одного на другого. Он молчал. Не двигался. Только руки его дрожали. Тишина вернулась. Она заполнила собой всё пространство, и они сидели в ней, как в воде, медленно поднимающейся, закрывающей рты, носы, глаза. Потом они услышали шаги. Тяжёлые, медленные, будто кто-то шёл по коридору, зная, что они здесь, зная, что они ждут, зная, что им некуда бежать. Каждый шаг отдавался в тишине — как удар метронома, отсчитывающий время до конца. Звук подошв, скользящих по влажному камню, был глухим и вязким. Он приближался, заполняя собой пространство, сжимая стены, сжимая воздух, сжимая их груди. Илья чувствовал, как дыхание становится поверхностным, как сердце начинает биться чаще, как руки начинают дрожать. Он смотрел на дверь, зная — она откроется. Она открылась. Глеб вошёл первым, с тем же спокойным лицом, что и всегда. За ним — Егор с пустым взглядом. И последним — Пётр. Он остановился у двери, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. Он смотрел на них, и в его взгляде было что-то, чему Илья не мог найти объяснения. Они подошли к решётке. Глеб уставился на них, как смотрят на животных в зоопарке, привыкших к тому, что их кормят. — Выходите, — сказал он. В его голосе не было ни злости, ни насмешки — только констатация факта. Алиса подняла голову. Она смотрела на Глеба без страха — только усталость. Она медленно поднялась на ноги, дрожа, но встала. Подошла к решётке, опустив руки вдоль тела. Не сопротивлялась. Не пыталась бежать. Просто стояла и ждала. — Откройте, — сказала она тихо. Глеб кивнул Егору. Тот подошёл к решётке и отодвинул засов. Дверь открылась с глухим скрипом. — Иди сюда, — сказал Глеб. Алиса шагнула вперёд. Она вышла из клетки и встала перед Глебом, уставившись в пустоту перед собой. Илья стоял в клетке, глядя на Алису, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Он хотел крикнуть ей, чтобы она остановилась, — но не мог. Хотел подойти — но ноги не двигались. — Алиса, — выговорил он. Голос дрожал. — Не уходи. Алиса обернулась. Она посмотрела на Илью, и в её взгляде была та же пустота, что была в ней всё это время. — Всё хорошо, — сказала она. — Я не боюсь. Она повернулась и пошла за Глебом. Глеб перевёл взгляд на Илью и Джейкоба. — Выходите, — сказал он. — Вы тоже. Илья слышал слова, но они не доходили до сознания — разбивались о глухую стену, которую он возвёл вокруг себя. Он не мог шевелиться. Тело отказывалось подчиняться. Ноги приросли к полу. Он не мог сделать шаг, поднять руку, пошевелить пальцами. Просто стоял с пустыми глазами. Глеб смотрел на него, ожидая. Секунда. Другая. Третья. Илья не двигался. Глеб сжал челюсти, глаза его сузились, и в них вспыхнула та холодная, тягучая злость, что уже показывалась раньше. — Я сказал, выходите, — повторил он. Голос его стал тише, но в нём появилась сталь — резкая, опасная, предупреждающая. Илья слышал его. Он знал, что нужно пошевелиться. Знал, что если не сделает этого, Глеб предпримет что-то. Но тело не слушалось. Оно стало чужим, тяжёлым, как мешок с камнями, привязанный к ногам. Дыхание становилось поверхностным, сердце билось чаще, руки дрожали. Но он не мог сделать ни шагу. Глеб шагнул вперёд. Его шаги были тяжёлыми, медленными, каждый отдавался эхом в тишине. Он подошёл к Илье, остановился перед ним — так близко, что Илья чувствовал его горячее дыхание. Глаза Глеба смотрели сверху вниз, и в них не было ничего, кроме злости. — Ты не слышал меня? — спросил Глеб. Голос его звучал низко, как рык. — Я сказал, выходите. Илья смотрел на него, хотел сказать, что не может, что тело не слушается, — но голос застрял в горле. Он не мог вымолвить ни слова. Не мог двинуться. Просто стоял и смотрел. Глеб поднял руку, пальцы сжались в кулак. Илья видел, как кулак приближается к его лицу, как пальцы сжимаются, суставы белеют. Он видел, как рука движется по дуге, и знал — удар будет сильным. Он зажмурился. Но удар не последовал. Вместо этого он услышал голос Петра. — Глеб, — сказал Пётр. Голос его был тихим, спокойным, но в нём прозвучало что-то, заставившее Глеба остановиться. Кулак застыл в воздухе в нескольких сантиметрах от лица Ильи. Глеб повернул голову, уставившись на Петра. Лицо его было напряжённым. — Он не слушается, — сказал Глеб. — Я вижу, — ответил Пётр. Он подошёл к Глебу, положил руку на его плечо. Пальцы сжались вокруг плеча Глеба, и Глеб опустил руку. Он смотрел на Петра, лицо его оставалось напряжённым. — Он должен выйти, — сказал Глеб. — Он должен подчиняться. — Он выйдет, — ответил Пётр. — Я позабочусь об этом. Глеб смотрел на него несколько секунд, челюсти его были стиснуты, руки дрожали от злости. Но он кивнул. Отступил на шаг и встал у стены, скрестив руки на груди. Глаза его не отрывались от Ильи. Пётр повернулся к Илье. В его взгляде не было злости, не было раздражения — только то же спокойное любопытство, что Илья видел с самого начала. Но теперь в нём появилось что-то ещё. Что-то, отчего кожа покрылась мурашками. Пётр подошёл к Илье и остановился перед ним — так близко, что Илья чувствовал тепло его тела, слышал запах его одежды: дерево, дым, что-то ещё, чему он не мог найти названия. Что-то тёплое, почти сладковатое, будто он нёс в себе запах леса, земли и чего-то ещё — чего-то, что Илья не мог опознать, но что заставляло чувствовать себя неуютно. Пётр протянул руку, положил её на плечо Ильи. Пальцы были тёплыми, сжались вокруг ключицы — не сильно, почти нежно, будто он не хотел причинить боль. Но в этом прикосновении было что-то, отчего Илья вздрогнул. Пальцы задержались на плече на мгновение дольше, чем нужно. Слегка погладили ключицу, будто он проверял, насколько она тёплая. Будто наслаждался этим прикосновением. — Идём, — сказал он. Голос его звучал тихо, спокойно, почти ласково — как будто он говорил с ребёнком, боящимся темноты. Но в нём было что-то ещё, заставившее Илью чувствовать, как тело перестаёт слушаться. Как кожа горит в том месте, где пальцы Петра касались его. — Идём, — повторил он, и пальцы сжались вокруг плеча сильнее. Он потянул — мягко, но настойчиво. Илья почувствовал, как тело начинает двигаться. Ноги сделали шаг вперёд, потом ещё один. Он шёл за Петром, и тело двигалось само, не спрашивая разрешения. Пётр вёл его к выходу из клетки, пальцы всё ещё сжимали его плечо. Он не отпускал его, будто боялся, что Илья упадёт, или не хотел, чтобы он исчез. Большой палец провёл по ключице — медленно, почти невесомо, словно рисовал на коже невидимую линию. Илья чувствовал это прикосновение, чувствовал, как по телу пробегает дрожь, как дыхание сбивается, как сердце начинает биться чаще. Он не понимал, почему это прикосновение заставляло его чувствовать себя так. Знал только — оно было неправильным. Они вышли из клетки. Илья стоял в коридоре, ноги дрожали. Он чувствовал, как тело перестаёт слушаться, как сердце бьётся быстрее, как руки начинают дрожать. Пётр стоял рядом, не отпуская его плеча. Пальцы всё ещё сжимали ключицу. Он наклонился к Илье, лицо было так близко, что Илья чувствовал его дыхание на своей щеке — тёплое, пахнущее тем же запахом леса, дыма, земли. Илья чувствовал, как дыхание становится поверхностным, как сердце начинает биться чаще. — Хорошо, — вымолвил Пётр, и пальцы его сжались вокруг плеча сильнее — на мгновение. Потом он отпустил его. Но взгляд остался на Илье — в нём было что-то, заставившее Илью чувствовать, как тело перестаёт слушаться. Он смотрел на Илью, как смотрят на что-то, что принадлежит тебе. Как смотрят на то, что хочешь получить. Джейкоб стоял в клетке. Он переводил взгляд с Ильи на Петра, потом на Глеба. Лицо его побелело, как бумага, руки дрожали. Он не двигался. — Выходи, — сказал Глеб. Голос его прозвучал резко, как удар хлыста. Джейкоб смотрел на него, чувствуя, как по телу пробегает дрожь, как дыхание сбивается. Он хотел выйти — знал, что должен. Но ноги не двигались. — Я сказал, выходи, — повторил Глеб. В его голосе прозвучала угроза. Он сделал шаг к клетке, руки сжались в кулаки. Он подошёл к решётке, остановился перед ней. Глаза его смотрели на Джейкоба, и в них была та же злость, что и при взгляде на Илью. — Ты тоже не будешь слушаться? — спросил он. Джейкоб смотрел на него, чувствуя, как по телу пробегает дрожь, как дыхание сбивается. Он знал — если не выйдет, Глеб предпримет что-то. Он не остановится. Он ударит его. Сделает больно. Он сделал шаг вперёд. Ноги дрожали, но он сделал шаг. Потом ещё один. Он вышел из клетки и встал в коридоре. Руки дрожали, и он не мог их унять. Глеб смотрел на него, не улыбаясь, не хмурясь. — Хорошо, — вымолвил он. — Послушный мальчик. Он повернулся и пошёл по коридору. Джейкоб последовал за ним — ноги двигались сами. Он не сопротивлялся. Не мог. Они вышли в большую комнату. В центре стоял стол, на нём три тарелки с супом. Пар поднимался, запах был густым, мясным, тёплым. Он заполнил собой всё пространство, и Илья почувствовал, как желудок сжался от голода. Он не ел уже несколько часов, тело требовало еды. Но он знал, что это за суп. Знал, из чего он сделан. Глеб стоял у стола. Он перевёл взгляд на них, лицо его оставалось спокойным. — Садитесь, — сказал он. Алиса села первой — не колеблясь. Она просто опустилась на стул и уставилась на тарелку. Руки её дрожали, но она не убирала их. — Ешьте, — произнес Глеб. В его голосе не было угрозы — только констатация. Алиса подняла ложку. Руки тряслись так сильно, что суп расплёскивался по столу. Она поднесла ложку к губам и сделала глоток. Суп был горячим, тепло разлилось по телу. Она сделала ещё глоток, ещё. Она ела, глаза её оставались пустыми. Она не чувствовала вкуса. Она не чувствовала ничего. Она просто ела, потому что боялась того, что будет, если не будет есть. Илья стоял у стены, глядя на неё, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Он не мог смотреть на то, что она делала. Не мог смотреть, как она ест суп из своей лучшей подруги. — Я не буду есть, — вымолвил он. Голос дрогнул, но в нём звучала твёрдая уверенность. Глеб уставился на него. В глазах его не было злости — только спокойное любопытство. — Нет? — переспросил он. — Ты не будешь есть? — Нет, — ответил Илья. — Я не буду есть это. — Тогда ты умрёшь, — сказал Глеб. — Ты умрёшь от голода. Ты будешь чувствовать, как твоё тело съедает само себя. Как желудок сжимается, мышцы ослабевают, мозг перестаёт работать. Ты будешь чувствовать, как умираешь. И ты будешь знать, что мог остановить это. Ты мог бы просто съесть этот суп. Илья смотрел на него, чувствуя, как по телу пробегает дрожь, как дыхание становится поверхностным, как желудок сжимается от голода. — Я не буду есть, — повторил он. Глеб перевёл взгляд на Джейкоба. Тот сидел за столом, лицо его побелело, как бумага. Он смотрел на тарелку, руки его дрожали. — Ты тоже не будешь есть? — спросил Глеб. Джейкоб смотрел на него. Он чувствовал, как по телу пробегает дрожь, как дыхание сбивается, как желудок сжимается от голода. Он не ел уже несколько часов, тело требовало еды. Он хотел есть. Хотел съесть этот суп. Знал, что это суп Изабо, но тело требовало еды. — Я… — выговорил он. Голос дрожал. — Я не знаю. Глеб смотрел на него. В его взгляде не было ни злости, ни насмешки — только спокойное ожидание. — Ты не знаешь? — переспросил он. — Ты не знаешь, хочешь ли ты есть? Хочешь ли ты жить? Джейкоб смотрел на него, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Он смотрел на тарелку, на суп, чувствуя, как желудок сжимается от голода. Он хотел есть. Хотел съесть этот суп. Но знал — это суп Изабо. Её плоть, её кровь, её жизнь. Он поднял руку, взял ложку. Руки дрожали, он едва удерживал её. Поднёс ложку к лицу, почувствовал запах. Знакомый запах супа, еды, жизни. Он хотел съесть его, хотел впиться зубами. Но знал — это суп Изабо. Это неправильно. — Я не могу, — выговорил он. Голос дрожал. — Я не могу съесть это. Глеб смотрел на него, не улыбаясь, не хмурясь. — Тогда ты умрёшь, — сказал он. Джейкоб поднял голову и посмотрел на Илью. Их взгляды встретились — и в этом коротком, тяжёлом молчании было всё, что они не могли сказать. Джейкоб протянул руку через стол и коснулся пальцев Ильи. Не сжал, не сцепил — просто прикоснулся, будто проверяя, что тот всё ещё здесь. Что он всё ещё реален. Илья не убрал руки. Он смотрел на Джейкоба, и в его глазах было обещание — что бы ни случилось, он не сдастся. Что бы ни случилось, он будет бороться. Для них обоих. Глеб шагнул к Илье. Лицо его изменилось — спокойствие исчезло. Челюсти сжались, руки в кулаки. В глазах вспыхнула злость — не холодная, расчётливая, а та, что рождается, когда человек не привык, чтобы ему перечили. — Ты съешь суп, — сказал он. Голос стал жёстче, в нём зазвучала угроза. — Ты будешь есть, ты понял меня? Он подошёл к Илье, схватил его за плечо и притянул к столу. Пальцы впились в кожу с такой силой, что Илья почувствовал боль. Глеб был сильным — руки его сжимались, как тиски, Илья не мог вырваться. — Садись, — сказал Глеб и толкнул Илью к стулу. Илья рухнул на него, тело ударилось о деревянную поверхность. Он чувствовал, как по телу пробегает дрожь, как дыхание становится поверхностным. Глеб взял ложку, зачерпнул суп. Поднёс к лицу Ильи. — Открой рот, — вымолвил он. Голос низкий, в нём угроза. — Открой рот, или я заставлю тебя открыть его. Илья смотрел на него, чувствуя, как тело перестаёт слушаться. Смотрел на ложку, на суп, на пар. Знал — это суп Изабо. Это неправильно. — Нет, — сказал он. Голос дрожал, но в нём звучала решимость. Глеб сжал его челюсть. Пальцы его сдавили с такой силой, что Илья почувствовал боль. Зубы сжались друг о друга, кости болели. — Я сказал, открой рот, — повторил Глеб. — Нет, — ответил Илья. Голос тихий, почти неслышный, но сильный. Глеб поднял руку и ударил его. Удар пришёлся в челюсть — голова Ильи мотнулась в сторону. Он почувствовал, как зубы скрежещут, язык прикусывается, рот наполняется кровью. Он чувствовал боль, чувствовал, как по телу пробегает дрожь. — Я сказал, открой рот, — повторил Глеб. Голос стал ещё тише, но в нём было больше угрозы. Илья смотрел на него. Глаза защипало от слёз, но он не заплакал. Он смотрел на Глеба и знал — не может сдаться. — Нет, — выкрикнул Илья. Глеб замахнулся снова, но в этот момент Пётр шагнул вперёд, схватив Глеба за запястье. Пальцы его сжались с такой силой, что Глеб поморщился. — Спокойно, — сказал Пётр. Голос его был тихим, но в нём прозвучало что-то, заставившее Глеба опустить руку. Он уставился на Петра, лицо его было напряжённым. — Он не ест, — выговорил Глеб. — Я вижу, — ответил Пётр. Он отпустил запястье Глеба и повернулся к Илье. Подошёл, остановился перед ним — так близко, что Илья чувствовал тепло его тела, запах одежды, дыхание на своём лице. Пётр протянул руку, положил её на плечо Ильи. Пальцы были тёплыми, сжались вокруг плеча — не сильно, почти нежно, будто он успокаивал его. — Ты не хочешь есть? — спросил он. Голос его звучал тихо, спокойно, почти ласково. — Я не буду есть суп, — вымолвил Илья. Голос дрожал, но в нём звучала решимость. Пётр смотрел на него несколько секунд. Потом улыбнулся — медленно, будто только что понял что-то важное. Улыбка его была тёплой, почти дружелюбной, но в ней было что-то, заставившее Илью чувствовать, как тело перестаёт слушаться, как кожа покрывается мурашками. — Хорошо, — вымолвил он. Он сказал это, и пальцы сжались вокруг плеча Ильи. Не сильно. Почти нежно. Но задержались дольше, чем нужно. Скользнули по плечу, по ключице, по шее. Медленно. Почти ласково. Будто он наслаждался этим прикосновением. Будто запоминал кожу, тепло, дрожь. Будто уже знал, что это его, и проверял, насколько настоящее. — Ты не будешь есть, — сказал он. — Хорошо, голодай. Пальцы скользнули по шее Ильи, коснулись сонной артерии — туда, где пульс бьётся сильнее всего. Дыхание сбивалось, сердце колотилось, тело переставало слушаться. Пальцы Петра были тёплыми, лежали на шее клеймом, меткой, которую не стереть. Кровь пульсировала под ними, кожа горела в месте прикосновения. — Ты чувствуешь это? — спросил Пётр шёпотом. Он наклонился ближе, дыхание коснулось уха. Тёплое, пахнущее лесом, дымом, землёй. И чем-то ещё, чему Илья не мог найти названия. От этого запаха по коже бежали мурашки, тело начинало дрожать. — Ты чувствуешь, как пульс бьётся под пальцами? — продолжал Пётр. Пальцы слегка сжались. Не сильно — достаточно, чтобы перехватило дыхание, чтобы потемнело в глазах. — Ты чувствуешь, как сердце бьётся быстрее? — спросил он. — Ты боишься? Пальцы сжались сильнее — на мгновение. Достаточно, чтобы зрение начало темнеть. Дыхание становилось поверхностным, сердце колотилось, руки дрожали. Илья не мог говорить. Не мог двигаться. Просто стоял и смотрел на Петра, глаза были полны слёз. Пётр смотрел на него — на лицо, на глаза, на дрожащие губы. В его взгляде было что-то, от чего тело переставало слушаться. Он смотрел как на то, что принадлежит тебе. На то, что хочешь получить. На то, что уже считаешь своим. Взгляд тёплый, почти нежный, но в нём чувствовалась добыча. Илья знал — его уже поймали, просто ждут, когда перестанет биться. — Ты не должен бояться меня, — сказал Пётр. Он наклонился ближе, лицо оказалось так близко, что Илья чувствовал его дыхание на щеке. Тёплое, пахнущее тем же странным запахом. — Ты должен бояться только голода, — сказал Пётр. — Я хочу, чтобы ты ел. Я хочу, чтобы ты был сильным. Я хочу, чтобы ты жил. Потому что мёртвое мясо — это просто мясо. А я хочу, чтобы ты чувствовал. Чтобы ты боялся. Чтобы ты знал, что я сделаю с тобой. Потому что мне потом есть тебя. Он отпустил шею. Отступил на шаг. Взгляд остался на Илье — он смотрел как на еду. На то, что собираешься съесть. На то, что уже представляешь на столе. Взгляд скользнул по лицу, по шее, по плечам, по рукам. Он рассматривал его как кусок мяса перед разделкой. — Ты не должен бояться меня, — повторил Пётр. — Ты должен бояться только того, что я сделаю с тобой, когда ты будешь готов. Улыбка стала шире. Илья смотрел на него, чувствуя, как тело отказывается слушаться. Дыхание сбивалось, сердце колотилось, руки дрожали. Он не мог говорить. Не мог двигаться. Просто стоял и смотрел пустыми глазами. Пётр повернулся к Джейкобу. Тот сидел за столом, руки дрожали. Он смотрел на суп, чувствуя, как тело требует еды. Желудок сжимался, горло пересыхало. Он слышал слова Петра — о том, что он хочет съесть Илью. О том, что хочет, чтобы тот был живым. Тело дрожало, дыхание сбивалось. Он смотрел на суп и знал — это суп Изабо. Но знал и другое: если не будет есть, умрёт. И его тоже съедят. Живым или мёртвым — неважно. Он хотел жить. Хотел бороться. Но знал: если будет есть — станет таким же, как они. Будет есть плоть подруги. Её кровь. Её жизнь. Будет предателем. — Джейкоб, — сказал Пётр. — Ты будешь есть? Джейкоб смотрел на него. Он чувствовал, как тело дрожит, как дыхание сбивается. Он смотрел на суп и знал — это Изабо. Но знал и другое: если не будет есть, умрёт. И его съедят. Живым или мёртвым — неважно. Он поднял руку, взял ложку. Руки дрожали, он едва удерживал её. Поднёс к лицу, почувствовал запах. Знакомый — суп, еда, жизнь. Но теперь в нём было что-то ещё. Что-то, от чего становилось больно. Что-то, от чего желудок сжимался. Он открыл рот, положил ложку на язык. Суп заполнил рот, тепло разлилось по телу. Он жевал. Чувствовал, как он заполняет желудок. Тело начинало успокаиваться, дыхание становилось ровнее. Но внутри умирало что-то — то, что было частью его. То, что он больше никогда не сможет вернуть. Он смотрел на Илью и знал — он предал его. Смотрел на Алису и знал — он такой же, как она. — Прости, — сказал он. Голос тихий, почти неслышный. Он не знал, кому говорит — Илье, Алисе, Изабо или себе. Илья перевёл взгляд на Джейкоба. Тело дрожало, дыхание сбивалось. Он понимал — тот сдался. Перевёл взгляд на Алису — она уже доела, сидела с пустыми глазами. Смотрела в одну точку, и в её взгляде не было ничего. Пустая оболочка. Затем на Петра — тот стоял у стены, его взгляд был устремлён на Илью. Тёплое, почти нежное любопытство. Он рассматривал то, что принадлежит ему. Ждал, когда Илья сдастся. Знал, что это случится. Вопрос времени. Глеб подошёл к Алисе. Встал перед ней, посмотрел сверху вниз. Она подняла голову, глаза пустые. В них не было ничего. Она перестала быть собой. Оболочка, в которой ничего не осталось. Пустая. Мёртвая внутри. — Ты знаешь, что съела? — спросил Глеб. Тихий голос заставил её замереть. Она смотрела на него, чувствуя, как тело начинает дрожать. Дыхание сбивалось, сердце колотилось. Она не хотела знать. Не хотела слышать. Но знала — он скажет. Скажет правду. И эта правда убьёт её. — Что? — переспросила она шёпотом. В голосе появился страх. Настоящий — тот, что приходит, когда понимаешь: уже слишком поздно. — Ты съела суп из твоей подруги, — сказал Глеб. — Ты съела Изабо. Алиса смотрела на него. Лицо белое, как бумага. Она не двигалась. Не дышала. Просто смотрела, чувствуя, как слова входят в неё, заполняют, становятся частью её. Тело переставало слушаться, сердце колотилось, руки дрожали. — Что? — повторила она. Голос тихий, как шёпот. Она не могла поверить. Не хотела верить. Не хотела знать. — Ты съела Изабо, — повторил Глеб. — Её плоть, её кровь, её жизнь. Ты сделала это сама. Взяла ложку и съела. Алиса смотрела на него. Тело дрожало, дыхание сбивалось, желудок сжимался. Суп, который она съела, начинал подниматься обратно. Заполнял горло, пытался вырваться наружу. Тело пыталось избавиться от того, что она съела. — Нет, — сказала она. — Нет, я не ела. Я не ела Изабо. — Ты ела, — сказал Глеб. — Ты знаешь это. Чувствуешь. Она становится частью тебя. Заполняет тебя. Становится тобой. Алиса смотрела на него. Тело переставало слушаться, сердце колотилось, руки дрожали. Она подняла руку, коснулась горла. Чувствовала, как суп проходит по пищеводу, заполняет желудок. Становится частью её. Изабо становится частью её. Лучшая подруга теперь внутри неё. — Нет, — сказала она. — Нет… Я не ела. Она встала из-за стола. Ноги дрожали, но она встала. Смотрела на Глеба, и в глазах появилось что-то новое. Не страх. Не отчаяние. Безумие. То, что рождается, когда перестаёшь верить в реальность. Когда понимаешь, что сделал то, что нельзя исправить. Что убил лучшую подругу, а потом съел её. — Я не ела! — закричала она. — Я не ела! Она схватила тарелку, швырнула в стену. Та разбилась, осколки разлетелись. Суп стёк по стене, оставляя тёмные следы — как кровь, как слёзы, как жизнь, которая уходит. — Я не ела! — кричала она. — Это не я! Не я! Она схватила волосы, начала выдирать их. Кричала дико, отчаянно, как человек, потерявший рассудок. Волосы падали на пол, смешиваясь с осколками и супом. Она царапала кожу, пытаясь вырвать из себя то, что съела. Царапала горло, пытаясь открыть его, выпустить то, что внутри. Ногти оставляли красные полосы, потом появлялась кровь. Она чувствовала боль, но не останавливалась. Не могла. — Я не ела! — вопила она. — Я не ела! Она упала на колени, продолжая царапать горло. Руки стали красными от крови, ногти сломались. Она не чувствовала боли — только отвращение к себе. Только то, что сделала. Только Изабо внутри. — Я не ела! — кричала она. Илья перевёл взгляд на Алису. Тело дрожало, дыхание сбивалось. Он понимал — она потеряла рассудок. Взгляд скользнул на Глеба — тот стоял у стены, глядя на неё с тем же спокойствием. Затем на Петра — его лицо было спокойным, но взгляд устремлён на Илью. Тёплое, почти нежное любопытство. Он смотрел на Илью как на то, что хочешь получить. Как на то, что уже считаешь своим. Как на то, что собираешься съесть. Алиса лежала на полу, тело сотрясалось от рыданий. Она кричала, царапала горло, руки в крови. Не могла остановиться. — Я не ела! — кричала она. — Я не ела! Пётр смотрел на неё — без улыбки, без хмурого взгляда. Его взгляд был спокоен, как у человека, смотрящего на то, что уже решено. Он смотрел на Алису и понимал — она сломана. Перевёл взгляд на Джейкоба — он сдался. Затем на Илью — он будет следующим. Он уже выбрал его. Уже знал, что сделает. Уже чувствовал его вкус. — Теперь ты знаешь, — сказал Пётр. — Теперь ты знаешь, что значит быть здесь. Взгляд задержался на Илье. Он смотрел на него, и от этого взгляда тело переставало слушаться. Дверь открылась. Медленно, плавно, без звука. Будто тот, кто за ней стоял, не спешил. Будто знал — всё идёт по плану. Вошел мужчина. Илья посмотрел на него — и увидел, как изменились братья. Глеб, только что сжимавший кулаки, опустил голову, отступил к стене. Плечи расслабились — не от спокойствия, от подчинения. Егор, всегда неподвижный, сделал шаг назад, скрестил руки на груди. Он не смотрел на вошедшего — в пол. Пётр тоже изменился. Улыбка исчезла. Он стоял, опустив руки, лицо серьёзное. Не смотрел на отца — перед собой, как солдат, ждущий приказа. Мужчина переступил порог, остановился. Он был стар — лет шестьдесят, может, больше. Но не дряхл. Сухой, жилистый, как корень старого дерева, вросший в землю. Плечи широкие, руки — руки человека, много лет работавшего с мясом, деревом, чем-то ещё. На лице глубокие морщины — как трещины на сухой земле. Как шрамы, что не заживают. Глаза — живые. Слишком живые. Холодный, цепкий интерес. Как на то, что собираешься купить. Продать. Съесть. Он стоял на пороге, смотрел на комнату. Взгляд скользнул по столу, тарелкам, разбитой посуде. Задержался на Алисе — она лежала в луже крови и слёз. На Джейкобе — сидел за столом, не мог подняться. На Илье — стоял у стены, дрожал. Ни удивления, ни злости, ни любопытства. Только спокойствие человека, привыкшего к тому, что в его доме появляются незнакомцы. Он перевёл взгляд на Петра. — Кто это? — спросил он. Голос низкий, хриплый — как у человека, давно не говорившего. Но сильный. Пётр поднял голову, посмотрел на отца. — Они забрели в лес. Машина сломалась, дождь. Нашли наш дом. Мужчина смотрел на него несколько секунд. Потом повернулся к незнакомцам — Алисе, Джейкобу, Илье. Взгляд скользнул по лицам, по дрожащим рукам, по мокрой одежде. Он видел страх. Усталость. Голод. — Сами пришли? — спросил он. — Да, отец. Постучали в дверь. Мужчина усмехнулся — сухо, как шорох бумаги. — Обычно они не приходят сами. Обычно их находят. Бегут. А эти пришли сами. Интересно. Он подошёл к столу, провёл пальцами по поверхности. Длинные, костлявые, с тёмными пятнами — старые шрамы. Смотрел на тарелку с супом перед Ильёй. Взял ложку, зачерпнул, понюхал. Закрыл глаза на мгновение, будто вдыхал что-то знакомое. Открыл, посмотрел на сыновей. — И что вы с ними сделали? — спросил он. — Две девушки мертвы, — сказал Глеб. — Одну мы съели. Вторую съели они. Мужчина поднял бровь. — Съели свою подругу? — Да, отец. Мы сварили суп. Они не знали, что это она. Мужчина смотрел на него несколько секунд. Потом рассмеялся — низко, хрипло, как кашель. Смеялся, плечи тряслись, в глазах слёзы. Не мог остановиться. — Ели, не зная, — сказал он. — Это замечательно. В голосе насмешка. Он смотрел на них и наслаждался. — Которая съела? — спросил он. — Та, что на полу? Глеб показал на Алису. Она лежала, тело сотрясалось от рыданий. Не видела его. Не слышала. Была в своём мире — где не ела суп, где Изабо жива. Мужчина подошёл к ней. Шаги медленные, тяжёлые. Наклонился, взял за подбородок. Пальцы холодные, костлявые, сжались с силой — она открыла глаза. Пустые. — Ты съела свою подругу, — сказал он. Не вопрос — констатация. Алиса смотрела на него. Не понимала, кто он. Не понимала, что говорит. Просто смотрела пустыми глазами. — Я не ела, — сказала она шёпотом. — Я не ела Изабо. Мужчина смотрел на неё — без улыбки, без хмурого взгляда. В глазах лёгкая насмешка. — Изабо, — повторил он. — Так зовут твою подругу? Алиса смотрела на него. Тело дрожало, дыхание сбивалось. Она не хотела говорить. Не хотела произносить имя. Но не могла остановиться. — Да, — сказала она. — Её зовут Изабо. — Красивое имя, — сказал мужчина. — И ты съела её. Алиса смотрела на него. Тело дрожало, дыхание сбивалось, желудок сжимался. Суп поднимался обратно, заполнял горло. — Нет, — сказала она. — Нет. Я не ела. Она закричала — дико, отчаянно, как человек, потерявший всё. Кричала и не могла остановиться. Мужчина смотрел на неё, не двигаясь. В глазах было что-то, от чего Илья чувствовал, как тело перестаёт слушаться. — Хорошо, — сказал он. — Теперь ты понимаешь. Он отпустил её подбородок, встал. Повернулся к Петру. — А остальные? — спросил он. — Как зовут? Пётр посмотрел на Илью, потом на Джейкоба. — Илья, — сказал он, показывая на Илью. — И Джейкоб. Мужчина посмотрел на Илью. Глаза сузились, в них появился интерес. — Илья, — сказал он. — Русское имя. Ты русский? Илья смотрел на него. Тело дрожало, дыхание сбивалось. Он не мог говорить. Не мог двигаться. — Ты не будешь отвечать? — спросил мужчина. Илья смотрел на него. Голос застрял в горле. — Он не ел, — сказал Глеб. — Отказался. Мужчина смотрел на него — глаза загорелись живым интересом. — Ты не ел, — сказал он. — Предпочёл голод. Смерть. Илья смотрел на него. Он знал — это правда. — Почему? — спросил мужчина. Илья смотрел на него. Не мог солгать. Он всё равно узнает. — Я не могу съесть её, — сказал он. Голос дрожал. — Она была моей подругой. Мужчина смотрел на него — в глазах насмешка. — Она была твоей подругой, — повторил он. — Но она уже не человек. Не твоя подруга. Она — еда. Мясо. То, что ты должен съесть, чтобы выжить. Но ты не хочешь. Ты предпочитаешь умереть. Улыбка стала шире. Илья смотрел на него, чувствуя, как тело отказывается слушаться. — Это глупо, — сказал мужчина. — Это слабо, ты умрёшь. Илья смотрел на него. Знал — он прав. Он слабый. Не сможет выжить. Умрёт. Мужчина повернулся к Петру. — Отведи её в комнату, — сказал он. Голос спокоен, но в нём было что-то, от чего Пётр замер на мгновение. — Отец, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я… — Я сказал, отведи её в комнату, — повторил мужчина. Голос стал тише, в нём появилась сталь. Пётр опустил голову. Он подошёл к Алисе, взял за руку. Она не сопротивлялась. Не двигалась. Просто стояла, смотрела в пустоту. Он повёл её к двери. Она шла за ним — ноги двигались сами. Мужчина смотрел на неё, улыбка стала шире. — Она будет ждать, — сказал он. — Когда я буду готов, я приду к ней. В голосе было что-то, от чего Илья чувствовал, как тело перестаёт слушаться. Дверь закрылась за Петром и Алисой. Мужчина повернулся к Джейкобу. Подошёл, остановился перед ним. Джейкоб сидел за столом, руки дрожали. В глазах страх. — Ты ел, — сказал мужчина. — Да, — сказал Джейкоб. — Ты знаешь, что ел? — Да. Я знаю. Мужчина перевёл взгляд с Джейкоба на Илью. Его глаза сузились, и он рассматривал их так, будто прикидывал что-то в уме. Он повернулся к сыновьям. — Этот, — сказал он, кивнув на Джейкоба. — Смуглый. Похож на работягу. Сгодится для дела. Будет таскать, рубить, чистить. Если будет хорошо делать — можно и оставить. Жить будет, есть иногда будет, пока не сдохнет. Потом он перевёл взгляд на Илью. На светлые волосы, на испуганное лицо, на дрожащие плечи. Усмехнулся. — А вот этот — хорошенький. С ним можно поиграть, глаза выколоть, зубы вырвать. Ногу отрубить, кишки достать. Глеб усмехнулся, услышав слова отца. Егор стоял неподвижно, но в его глазах мелькнула тень интереса. — Что скажете? — спросил мужчина, обводя взглядом сыновей. — Согласны? Глеб кивнул. — Чёрный пригодится. У нас всегда есть работа. Егор тоже кивнул, хотя его лицо оставалось пустым, как всегда. Мужчина повернулся к Джейкобу. — Ну что, чёрный мальчик? — спросил он. — Согласен? Будешь работать на нас? Будешь жить? Или хочешь быть мясом, как они? Джейкоб смотрел на него. Тело била дрожь, дыхание сбивалось. Слова мужчины не доходили до сознания — они разбивались о глухую стену, которую он возвёл вокруг себя. В ушах стучала кровь, каждый удар сердца отдавался в висках. Он слышал голос мужчины, но смысл ускользал, таял, как куски льда в ладонях. Он перевёл взгляд на Илью. Тот стоял у стены, прижавшись спиной к камню. В его глазах плескался страх, и в них была мольба. Не просьба. Не надежда. А что-то более хрупкое — как будто он уже знал, что Джейкоб согласится, и просил его не делать этого. Руки дрожали, он сжимал их в кулаки, пытаясь унять дрожь, но тщетно. Плечи напряжены, каждый мускул кричал о страхе. Джейкоб смотрел на него. Он знал: если согласится — сможет жить. Работать. Выжить. Но тогда он станет таким же, как они. Частью этого места. Тем, кто смотрит, как убивают других. Тем, кто молчит, когда убивают Илью. Внутри разрывалось что-то — не от боли, а от бессилия. Он не мог спасти Илью. Не мог увести его отсюда. Мог только выбрать, как умереть: быстро или медленно. Он закрыл глаза на мгновение. Потом открыл их. — Прости, — сказал он тихо. Он сказал это не мужчине. Он сказал это Илье. Илья смотрел на него. Тело дрожало, дыхание сбивалось. Он не верил тому, что слышал. Не верил, что Джейкоб согласился. Глаза его были полны боли. Сердце билось быстрее, тело переставало слушаться. Он хотел крикнуть ему, чтобы он не соглашался, но голос застрял в горле. — Что? — переспросил он. Голос был тихим, почти шёпотом. Чужим, как будто кто-то другой говорил за него. Джейкоб не ответил. Он просто повернулся к мужчине. — Я согласен, — сказал он. Голос тихий, но в нём звучала решимость. Сталь, которую он нашёл внутри себя. Он не знал, откуда она взялась, но он держался за неё. — Я буду работать на вас. Мужчина смотрел на него. Без улыбки. Без хмурого взгляда. Просто смотрел. Глаза холодные, как у человека, который смотрит на то, что уже решено. — Хорошо, — сказал он. — Ты сделал правильный выбор. Он повернулся к Егору. — Он будет жить с тобой. Присматривай за ним, он будет работать с тобой. Если попытается сбежать или сделать что-то не так — ты отвечаешь за него. Егор кивнул. Лицо оставалось пустым, но в глазах мелькнула тень интереса. Он смотрел на Джейкоба, и в его взгляде было что-то, что Джейкоб не мог прочитать. Мужчина повернулся к Джейкобу. — Ты будешь жить в комнате Егора. Делать то, что он скажет. Работать там, где он скажет. Есть то, что он даст. Если будешь хорошо себя вести — сможешь остаться в живых. Если нет — умрёшь. Джейкоб смотрел на него. Тело била дрожь, дыхание сбивалось. Он знал — мужчина не шутит. — Я понял, — сказал он. Голос тихий, но в нём была уверенность. Мужчина смотрел на него несколько секунд. Потом перевёл взгляд на Илью. — Я дам тебе возможность попрощаться со своим другом. Пять минут. Потом уйдёшь с Егором. Он повернулся и вышел из комнаты. Егор остался стоять у двери. Лицо пустое, но глаза следили за каждым движением Джейкоба. Он стоял неподвижно, как изваяние, и его присутствие давило, как физическая тяжесть. Глеб стоял в стороне, у стены, и молча смотрел на них. Он не вмешивался. Он просто ждал, скрестив руки на груди, и его лицо ничего не выражало. Но глаза — глаза следили за каждым движением Джейкоба, за каждым прикосновением к Илье, за каждым шёпотом. Он был как тень, которая не исчезает, даже когда её не замечаешь. Джейкоб подошёл к Илье. Остановился перед ним, руки дрожали. Протянул руку, коснулся его щеки. Пальцы холодные, но касались кожи мягко, почти невесомо. Он провёл пальцами по щеке, по скуле, по губам. Смотрел на него, и в его глазах было что-то, от чего Илья чувствовал, как тело перестаёт слушаться. — Илья, — сказал он. Голос тихий, почти шёпотом. — Слушай меня. У нас мало времени. Илья смотрел на него. Тело дрожало, дыхание сбивалось. Он не знал, что сказать. — Я не предал тебя, — сказал Джейкоб. Голос тихий, но в нём была уверенность. — Я должен был сделать это. Должен был заставить их поверить, что я согласен. Только так я смогу помочь тебе. Его пальцы сжались вокруг щеки Ильи. Он провёл большим пальцем по скуле, стирая слезу, которая скатилась по его лицу. Она была тёплой и солёной, и он чувствовал её на своей коже. — Я буду работать на них. Буду есть с ними. Буду делать всё, чтобы они поверили мне. Буду жить с Егором, под его присмотром. Но я буду ждать. Буду искать способ освободить тебя. Илья смотрел на него. Тело дрожало, дыхание сбивалось. Он не знал, что сказать. Он смотрел на Джейкоба и не знал, верить ли ему. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказал он. Голос тихий, почти шёпотом. — Я не хочу оставаться один. — Ты не один, — сказал Джейкоб. Голос тихий, но в нём была уверенность. — Я всегда буду с тобой. Что бы ни случилось. Он провёл пальцами по его щеке, по скуле, по губам. Смотрел на него, и в его глазах было что-то, от чего Илья чувствовал, как тело перестаёт слушаться. — Я вернусь за тобой, — сказал он. — Я обещаю. Я найду способ. Я не дам им убить тебя. Илья смотрел на него. В его глазах стояли слёзы. Он не знал, верить ли ему. Не знал, есть ли у них шанс. Но он смотрел на Джейкоба и знал — он не один. Тело начинало успокаиваться, дыхание становилось ровнее. — Я верю тебе, — сказал он. Голос тихий, но в нём была уверенность. — Я верю тебе. Джейкоб смотрел на него. Он наклонился ближе, и его губы коснулись лба Ильи. Мягко. Почти невесомо. — Я люблю тебя, — прошептал он. Илья кивнул. Слёзы текли по его лицу, он не вытирал их. Они стояли в комнате, держась за руки. Джейкоб всё ещё гладил его по лицу, пальцы касались кожи Ильи с такой нежностью, будто он боялся, что тот исчезнет, если уберёт руку. Тишина вокруг них была тяжёлой, но в ней не было страха. Только решимость. И надежда. В этот момент дверь снова открылась. Пётр вошёл в комнату. Он не смотрел на них. Подошёл к Егору, что-то тихо сказал ему. Голос низкий, почти неслышный. Егор кивнул и вышел. Пётр повернулся, посмотрел на Илью. Его глаза тяжелые, липкие. В них была злость — холодная, сдержанная. Он видел, как Джейкоб стоял рядом с Ильёй. Видел, как их пальцы были переплетены. Видел, как Илья смотрел на Джейкоба — не со страхом, а с чем-то другим. С тем, чего Пётр никогда не видел в его глазах, когда тот смотрел на него. Пётр перевёл взгляд на то место, где только что была рука Джейкоба на щеке Ильи. На его скулу, где всё ещё оставалось влажное пятно от слёз, которые стёр большой палец Джейкоба. Пётр смотрел на это пятно, и его челюсти сжались. Его пальцы сжались в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони. Он не сказал ни слова. Он просто стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на них. Его взгляд давил, как физическая тяжесть. Глаза тёмные, почти чёрные. Он не двигался. Молчал. Просто ждал. Джейкоб сжал руку Ильи, посмотрел ему в глаза. — Я вернусь, — сказал он. — Я буду ждать, — ответил Илья. Джейкоб отпустил его руку, повернулся к двери. Пошёл к выходу. Пётр посторонился, пропуская его. Джейкоб вышел. Егор последовал за ним. Шаги затихли в коридоре. Илья стоял у стены. Тело била дрожь, дыхание сбивалось. Он смотрел на дверь, и знал — Пётр всё ещё здесь. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на Илью. Лицо спокойное, но в глазах злость. Он молчал. В этот момент дверь снова открылась. Вошёл отец. Он посмотрел на Петра, потом на Илью. Лицо спокойное, но в глазах появился интерес. — Ну что, Пётр, — сказал он. — А ты что думаешь? Что делать с этим… светленьким? Он кивнул в сторону Илью. Пётр медленно перевёл взгляд с отца на Илью. Глаза зелёные, но сейчас казалось почти чёрными. В них горела злость — глубокая, выдержанная, как вино, которое крепчает со временем. Он смотрел на Илью, и его взгляд был не просто тяжёлым — он был уничтожающим. Он смотрел на него так, будто видел перед собой не человека, а вещь, которую давно хотел сломать. Челюсти сжаты, пальцы сжимаются в кулаки. Он молчал так долго, что тишина в комнате стала почти невыносимой. — Расчленить, — сказал он наконец. Голос тихий, но в нём слышалась сталь. Как лезвие ножа, которое медленно входит в плоть. — Медленно. Он сделал шаг к Илье. Не приближаясь. Просто шаг, который показал — он хочет быть ближе. Глаза холодные, как лёд. — Сначала отрезать пальцы, — сказал он. Голос ровный, без эмоций. Он говорил о том, что делал много раз. Говорил так, будто описывал рецепт. — По одному. Он будет слышать, как кости хрустят. Чувствовать, как кровь течёт по рукам. Смотреть, как его пальцы падают на пол. И ничего не сможет сделать. Илья смотрел на него. Тело била дрожь. Дыхание сбивалось. Каждое слово Петра вонзалось в него, как нож. Он слышал, как Пётр говорит о нём, как о куске мяса. Он слышал, как он говорит о том, как будет резать его. Он думал о Джейкобе. О том, как они стояли в комнате, держась за руки. О том, как Джейкоб поцеловал его в лоб и сказал, что вернётся. О том, что он, возможно, никогда больше не увидит его. — Потом руки, — продолжал Пётр. Голос спокойный, почти задумчивый. — По локоть. Сначала одна. Потом вторая. Он будет чувствовать, как металл входит в суставы. Слышать, как трескаются кости. Знать, что его руки больше не его. Илья хотел закрыть уши. Закрыть глаза. Но не мог. Не мог отвести взгляд от Петра. Смотрел на него, и его глаза были полны ужаса. Он не мог поверить, что этот человек говорит о нём. Говорит о том, как будет резать его. Говорит об этом так спокойно. Тело дрожало сильнее, дыхание становилось поверхностным. — Потом ноги, — сказал Пётр. Голос стал тише, но в нём было больше угрозы. Он смотрел на Илью, и его глаза холодные, как лёд. — По колено. Сначала одна. Потом вторая. Он будет стоять на одной ноге и смотреть, как я отрезаю ему другую. Чувствовать, как тело теряет опору. Знать, что он больше не сможет стоять. Илья чувствовал, как тело дрожит, как дыхание сбивается. Он не мог поверить тому, что слышал. Не мог поверить, что этот человек говорит о нём. Говорит о том, как будет убивать его. — И только потом — остальное, — сказал Пётр. Голос ровный, почти безразличный. — Он будет лежать на полу и смотреть на свои руки и ноги. Чувствовать, как из него выходит кровь. Знать, что он умирает. И ничего не сможет сделать. Он замолчал. Смотрел на Илью, и в его глазах была та же холодная злость. Не улыбался. Не хмурился. Просто смотрел, и в его взгляде было обещание. Илья смотрел на него. Тело била дрожь, дыхание сбивалось. Казалось, сердце остановилось. Он не мог поверить в то, что слышал. Пётр говорил о нём, как о куске мяса. Говорил о том, как будет резать его. Илья не мог вымолвить ни слова. Голос застрял в горле. Отец слушал Петра. Лицо спокойное, но в глазах появилась улыбка. Он кивнул, одобряя каждое слово сына. Смотрел на Петра, и в его взгляде было что-то, от чего Илья чувствовал, как тело перестаёт слушаться. — Хорошо, — сказал отец. Голос тихий, но в нём слышалось одобрение. — Хорошо. Ты научился думать, сын. Он повернулся к Глебу. — Отведи его в клетку. Пусть посидит там. Подумает о том, что его ждёт. Глеб подошёл к Илье, схватил его за руку. Пальцы впились в кожу, Илья почувствовал боль. Он не сопротивлялся. Не мог. Тело не слушалось. Он просто шёл за Глебом, ноги двигались сами. Шаги тихие, как у человека, который уже не надеется. Он смотрел на стены, на влажный камень, на тусклый свет. Каждый шаг отдалял его от Джейкоба. Отец повернулся к Петру. — Идём. Надо навестить девчонку. Она уже заждалась. Он повернулся и пошёл к двери. Пётр последовал за ним. Но перед тем, как выйти, он остановился на пороге, посмотрел на Илью. Глаза холодные, и в них была та же злость. — Я приду за тобой, — сказал он. Голос тихий, но в нём слышалась угроза. — Когда я буду готов, я приду за тобой. И тогда мы поиграем. Он вышел. Дверь закрылась за ним. Илья стоял у стены. Тело била дрожь, дыхание сбивалось. Он смотрел на дверь, и знал — Пётр вернётся. Вернётся за ним. Он чувствовал, как его собственное тело начинает дрожать. Он чувствовал, как его собственное дыхание становится поверхностным. Он смотрел на дверь, и он знал, что Пётр вернётся. Он знал, что он вернётся за ним. Он знал, что он сделает с ним то, что обещал. Глеб толкнул его в спину. — Идём. Илья пошёл за ним. Ноги двигались сами. Он не сопротивлялся. Не мог. Просто шёл за Глебом, и его глаза пустые. Он смотрел на стены, на влажный камень, на тусклый свет. Он чувствовал, как каждый шаг отдаляет его от Джейкоба. Он знал, что они вернутся. Он знал, что они вернутся за ним. Но он также знал, что Джейкоб вернётся за ним. Должен верить в это. Они подошли к клетке. Глеб открыл дверь, толкнул Илью внутрь. Он упал на пол, тело ударилось о камень. Он не пытался подняться. Просто лежал и смотрел в потолок. Дверь закрылась. Звук глухой, металлический, как приговор. Шаги затихли в коридоре. Илья лежал на полу. Тело била дрожь, дыхание сбивалось. Он смотрел в потолок, и знал — они вернутся. Вернутся за ним. Но он также знал — Джейкоб вернётся за ним. Должен верить в это. Это единственное, что у него осталось. Он закрыл глаза. Слёзы текли по его лицу. Он не вытирал их. Просто лежал на полу и ждал. Ждал Джейкоба.